После долгих поисков Волчонок кое-как разыскал на окраине Урги русское посольство и там от конюха узнал, где живет доктор.

Врач осмотрел больную и согласился лечить.

— Тебя как звать-то? — спросил Магдауль у девушки. — Я как-нибудь наведаюсь.

— Дари-Цо мое имя, — прошептала монголка.

Рядом с городом Ургой раскинулся огромный лагерь кочевников. Белеет множество юрт, палаток. Чернеют арбы, к которым привязаны кони, верблюды, рядом пасутся быки, бараны. На легких скакунах из конца в конец стремительно носятся всадники. Степняки собираются в большие черные группы. Издалека, подымая клубы пыли, в бешеном галопе мчатся сюда несколько сотен наездников. Бесконечной цепочкой тянутся бычьи упряжки, караваны верблюдов…

Громко ревет скот, гавкают матерые волкодавы, гортанно, резко кричат всадники… Скрип и истошный визг немазаных колес, гулкие звуки медных боталов и колокольцев переплетаются с гулом тысяч голосов.

Со стороны можно подумать, что город осажден дикой ордой степняков.

Волчонок с любопытством рассматривает чуждый ему, незнакомый мир.

Нет, не степняки осадили город. Давно отвоевались монголы. Теперь это мирный народ. Люди здесь — самые рьяные поклонники ламаизма[86]. Они съехались на молебствие, на священный праздник цам. Съехались, чтобы выпросить отпущение собственных грехов, отпущение грехов своих предков, проливших реки крови. Люди нарядны: в разноцветных шелковых тэрликах[87], в новеньких остроконечных шапках, на ногах — вышитые орнаментом гутулы[88].

Волчонок натянул свою палатку у крайней юрты. Сварил суп из жирной баранины, пригласил Воуля, но старик отказался. На его иссохшем темно-коричневом лице нетерпение. Тусклые глаза ожили и горят изнутри огнем.

Воуль знает, что завтра в главный храм — в золотой Гандан[89] войдет живой бог и он, старый тунгус, упадет ниц и будет, молясь, высматривать то место, где наступит Богдо-Гэгэн. Тогда он припадет лбом к полу и поцелует след святого, о чем так мечтал в долгие зимние ночи. А потом уж можно и покидать этот погрязший во грехах мир.

Волчонок не знает, о чем думает его старый отец, но он с болью и ужасом смотрит в его глаза.

Ночь Воуль провел в молитвах. Рано утром поднял Магдауля, и они тронулись в путь пешком.

У входа в дацан старик окинул строгим взглядом Волчонка, предупредил:

— Ты, сынок, смотри: как перешагнешь священный порог божьего храма, ни о чем грешном не думай, а знай молись Будде-Амитабу. И глаза опускай. И не дыши даже в сторону Всемогущего. Не опозорь меня, старика.

— Ладно, бабай, — Волчонок смиренно склонил голову.