У Кешки с Ульяной растет сын Ивашка — в честь Лобанова. Наконец и сам он из далекой России вернулся. Кешка радуется, а Лобанов — туча тучей: вон в России уже полгода Советы, вздохнули люди, по-новому живут, а в Подлеморье — все еще порядки Керенского.

У Тудыпки — мрак.

— Снова лысый посельга заявился. Теперь и у нас Советы установит. Гад, — волнуется Тудыпка.

— Утопить! — рычит Грабежов. — Сам утоплю!..

Гордей Страшных с Хионией рыбачат подледными сетями, а живут они на Голом Келтыгее. Сережку своего уже не привязывают — он теперь домовник.

Старик Маршалов продолжает чудить.

Цицик живет на своем прекрасном острове Ольхоне. В ясные погожие дни мчится она на резвом скакуне к Шаманской скале. И долго, с болью смотрит Цицик на темно-бархатные, с пиками гольцов Подлеморские горы.

В далекой Томпе, куда перекочевала княгиня Катерина, в роскошном чуме, все на той же резной кровати лежит Ефрем Мельников, поет:

А потом плачет и рычит:

— Кешку мне, Цицик сюда!.. Р-родите мне внука!..

В Иркутске люди встречали Туза Червонного с расстригой Филимоном. «Анархия, анархия мы есть!» — кричал им Туз. А Филимон крестился и бубнил: «О матерь божия! Успокой зуд в душе чада моего!.. Замучил меня, мой прекрасный вьюнош!..»

Подростки тоже взбаламутились — толкутся на пирсе.

— Батя мой баит, что жили бы при царе — все было бы хорошо! — кричит Петька Грабежов.

— Эхе! Твой батька все время богачам ж… лижет! — смачно сплюнул Лешка Чирков.