— Ой-ей-е! Как это ехали?

— Не говори, брат, едва не заблудились.

Вера суетилась у плиты.

— Сынок! Власть новая. — И вдруг набежали слезы: — Вот Третьяку бы когда пожить! — Остановилась со сковородой посреди комнаты. — И мой невесть где пропал — в Мунгалии.

Лобанов увидел слезы на ее глазах, быстро заговорил:

— Ну, Ганя, «Ку-ку» никого больше не будет преследовать. Сбылась наша мечта! Не только Курбулик, а весь Байкал теперь принадлежит рыбакам.

Ганька рассмеялся.

— То-то Тудыпка разрешил наш «Интернационал» петь. А куды Тудыпку-то? — вскинулся он. — И купца Лозовского? Куды?

— На все четыре стороны. Хватит им хозяйничать.

Лобанов устало плюхнулся на лавку. Ганька стоял, позабыв раздеться. На нем таял снег и капал на пол. Анка визжала. Кешка подкидывал ее под потолок.

— Глянь, совсем как мой Ивашка!

Вера поставила на стол большую сковороду с зарумянившейся рыбой, тарелку с картошкой в «мундире».

— Не осудите, мужики, хлебца-то не имеем, — пригласила она к столу.

— Да ты что, тетка Вера!.. Знаем, — Кешка осторожно опустил Анку на пол. Та затопала к мокрому брату.

…Прибежал Петька Грабежов, исподлобья уставился на Лобанова. «И чево батя лысого так матюгает?» — думает он.

Кешка встал из-за стола первым, подмигнул ребятам.

— Ганька с Петрухой, пробегите по Онгокону. Пусть все идут в сетевязалку. Собрание будет.

Ганька засуетился, ищет шапчонку.

— Анка, ты спрятала?

Сестренка трясет головой, подошла в угол и тычет пальчиком на пол.