— A-а! Ты мово батьку? — Петька размахнулся, злобно ударил обидчика.

И сразу же — клубок тел! Подмяли Петьку, его и не видать. Лишь Лешка Чирков орет:

— Твой отец — купецка сволочь! Получай и ты, собака, грабежовский ублюдок. — Чирков задыхается от злости и тычет Петькиным лицом в землю: — Жри песок, дурак.

Ганька с трудом оттащил мальчишек, лишь Чиркова никак не может от Петьки оторвать. Кто-то больно стукнул Ганьку по затылку. Ганька не чует боли — наконец оттянул Чиркова. А сам летит на землю.

— Удирай! — кричит он Петьке.

Кто-то снова со всего маху ударил его по голове.

— Ты-то куда прешь? Заступник?!

…У Ганьки гудит голова, разорван ворот курташки. Медленно бредет он к Петьке. А Петька уже за печкой умывается. Крякает, фыркает и жалуется матери:

— У саней подрези лопнули, и мы с Ганькой на забор налетели!.. Я нос разбил, а Ганька шишку посадил, — ловко врет он.

Тихая, всегда хворая Петькина мать смотрит осовелыми глазами на Ганьку, крестится:

— Царица небесная! Спасибо, отвела от беды дитев малых.

Пригляделась Кристинья к вороту Ганькиной курташки попристальней, головой покачала:

— Ох, уж варнаки!.. Опять подрались!.. Дай, Ганька, пришью, не то Верка-то вам обоим взбучку даст.

— Все-то ты углядишь, мама. А тетка Вера ласковая, — поет Петька за печью.

Начало мая, а на дворе злая зимняя вьюга. Солнца как не бывало. Третий день бушует сивер. Темные тучи так низко опустились, что задевают макушки деревьев, цепляются за них, но сильные порывы ветра рвут и гонят их на юг.

Густо валит мокрый, липкий снег.

Рыбаки сидят дома. У кого есть подошвы на запасе, подшивают ичиги, у кого нет — обходятся заплаткой. Жены латают одежку. А на рваные сети — всей семьей налегают.

Ганька с Верой подвесили омулевик у заледеневшего окна: не отрываясь, дыры зашивают.

— Вот и май, коню сена дай, сам на печку полезай… Страшно на двор выйти, а тут, как на грех, нитки кончились," — Вера поднялась, оделась.