— И переименовать!

— Свое, рыбацкое… дадим ему прозвище!

Ганька весь горел, мял шапчонку, не успевал разглядеть кричавших — крики будто пронзали его! Он и сам хотел было крикнуть: «Интернационал!» Но слова не шли из него, тоже огнем пекли в глотке.

— Эт-та грабеж! — рявкнул вдруг Макар Грабежов. — Где это было видано, чтоб хозяйское добро брать?! Это не власть, а разбой!.. Грабить не дозволим!

Весь красный вскочил Гордей. Ганька аж затрясся.

— А Лозовский нас не грабил? А?.. — взвизгнул кто-то.

И Ганька крикнул:

— Правильно, вор он!

Но Ганьку никто не слышал. Поднялся невообразимый галдеж.

Макар Грабежов, матерясь и угрожая, расталкивая людей, полез к двери.

— Правильно! — тонко визжал Сенька.

— Раздать сетишки народу!

— Ур-ра! Да здравствуют Советы!

— Так и надо кровососу!.. Чаво жалеть?!

— Ур-ра! Наш Курбулик!

— Наш катер!

Ганька был как в тумане. Крутом кричали, выбирали какую-то комиссию, а Ганька, весь горячий, пробирался к Лобанову. Смеялся навстречу ему Кешка, плакала, улыбаясь, мать, гомонили бабы… А Ганька наконец вцепился в рукав Лобанова. Ганька дрожал весь.

— Ванфед!

Лобанов обернулся, потянулся к Ганьке, положил руку ему на плечо:

— Что, Ганюшка?