Ганька, запинаясь, заговорил:

— Дя Вань, а деда Воуля долги еще будем платить Лозовскому? Сколько уж соболей бабай ему упромыслил.

Лобанов просветлел:

— Все, Ганечка, все… теперь будете промышлять на себя.

…Поздней ночью Ганька с Петькой Грабежовым, обнявшись, долго ходили по Онгокону…

Утро тихое. Небо чистое, ни единого облачка. Солнце припекает так остро, что нежный молодой снег тает на глазах.

Возле купеческих складов в суровом молчании рассаживаются под навесом мужики.

— Ты, Кеша, иди за приказчиком, — просит Лобанов.

Мельникова Тудыпка встретил сердитым взглядом. Сам сидит перед самоваром. Его тонкие, длинные пальцы мелко дрожат, ломают спичечный коробок. Верхние три пуговицы рубашки оторваны с «мясом». Под глазами темно-синие вмятины, смуглое лицо покрыто нездоровым налетом, белые полосы ссадин — следы ногтей Цицик.

«Ничего тебя обработала Цицик!» — подумал Кешка и усмехнулся про себя.

Та же комната, тот же Тудыпка, и перед Кешкой вдруг явилась Цицик — вздыбленная, готовая пойти на все, ради защиты своей чести… «Умеет Цицик постоять за себя… а вот… Улька не такая…» — невольно подумал он.

И рассердился на Тудыпку. Оглядел его с ног до головы. Жалкий человечишка… а глаза горят непримиримостью.

— Тебя ждут, — резко сказал Кешка.

— Ломайте замки и растаскивайте, пока ваша власть!

Кешка пронзительно и прямо поглядел в Тудыпкины глаза:

— Не то ваши беляки нагрянут?.. Так, что ли?

Визгливо засмеялся Тудыпка.

— А долго ли им? Семенов-то, говорят, скоро в Чите будет.

— Рога обломают ему! Идем, Растудыка. А то я не отвечаю, и твои сети вместе с лодкой конфискуем…