А тут черные толстые двери. И злая стража дни и ночи сторожит.

Глядит Волчонок на тех, кто сидит с ним вместе. За что их-то загнали сюда? Чем и перед кем виноваты они? Все люди добрые, как Кешка его, или Гордюха, иль покойник Третьяк… И он сам, перед кем это он виноват? Гордюху тогда за правду садили. А он-то нынче тоже слабому помог… Значит, и здесь, в Монголии, не по правде в тюрьму волокут.

В мысли Волчонка врываются новости с воли. Степь стонет от насилия гаминов[102] да собственных князей. И здесь, что у них, на Байкале, народ поднялся.

Как похоже все! Глядишь, скоро и монгольские араты возьмутся за оружие… И только тогда выпустят его из вонючей конуры!..

«Сухэ-Батор! Сухэ-Батор!» — с какой мольбой в вонючей камере произносят люди это имя.

…Когда Магдауль сцепился с цириками, Авирмит воспользовалась суматохой драки и юркнула в чью-то глухую ограду, оттуда в закоулки, трущобы — в общем, смылась девчонка.

Друг ее жениха, наборщик Сухэ, помог устроиться в типографию уборщицей.

Не забыла девушка заглянуть в ту палатку, из которой выскочил здоровенный дядька и заступился за них с Мягмаром.

В палатке сидела Дари-Цо. Она не знала, что ей делать. Все плакала.

Авирмит увела ее с собой. Устроились в маленькой войлочной юрте во дворе типографии.

…Сегодня Авирмит весела с самого утра. Получила весточку от любимого, что скоро его освободят. Мягмара с Волчонком стали выпускать за пределы тюрьмы, где они работают под присмотром конвоя. Теперь они с Дари-Цо издали видят своих и даже через конвойных передают им еду. А может, сегодня и не нужна уже их передача. Может, прямо сегодня их и выпустят!

Авирмит шьет милому кисет, поет:

В юрту бесшумно вошел Сухэ, улыбнулся девушкам:

— С песней живете! Это хороший признак.

Авирмит вскочила.

— Проходи, Сухэ, в хоймор![103]

— Чем же я заслужил? — смеется гость.

— Сердце мое чует, что ты мне радость принес!

На золотисто-бледных щеках Авирмит ярко горит румянец. Весело сверкают черные длинные глаза.

Сухэ восхищенно смотрит на нее.