Дари-Цо всхлипывала, как ребенок. Сухэ склонился над ней:

— Не плачь. Может, и увидимся еще. Едем скорее.

…Расставаясь, Сухэ подвел к Волчонку свою лошадь.

— Вот, возьми, Бадма, коня… Дарю своего любимца Бургута. Он из любой беды вынесет тебя.

— Чем же я-то, тала, отдарю?

— Ты меня уже одарил рассказом о Кешке, о Лобанове. Так одарил, что мне никогда не отдариться. Помоги им, Волчонок. Для людей они муку несут.

Сказал и умчался в звонкую степь.

Долго-долго стоял молча Волчонок и слушал эхо от стука копыт скакуна Сухэ-Батора.

…Рано утром они подъехали к одинокой юрте. В нежном блеске солнца даль степи погружена в дремоту.

С громким лаем несется им навстречу большая черная собака. Дари-Цо окликнула пса, и он подскочил к ней визжа от радости: подпрыгивает, обнюхивает девушку, машет хвостом.

Несколько овец и пестрая корова с теленком пасутся рядом.

— Это весь ваш скот? — спросил Волчонок.

Дари-Цо тревожными глазами оглядывала степь.

— У нас было две коровы… Где же моя большая Эрен?.. Неужели отдали ламе за лечение и… за то, что отпевал мою душу?.. Неужели?.. Ой!.. — Дари-Цо соскочила с лошади и кинулась к родному жилью. Вышедшая на шум мать в ужасе отступила назад, едва удерживаясь на ногах, завалилась обратно в юрту.

— Эжи! — со слезами в голосе вскрикнула Дари-Цо. Закрыв лицо, стоит у порога родной юрты и боится войти.

— Там кого бурхан дает? — послышался из юрты мужской голос.

Волчонок слышит заикающийся женский голос:

— Т-там… т-там мангус[104] в образе дочери.

Волчонок рассердился, резко потянул упирающуюся Дари-Цо, ввел ее в юрту. И в растерянности остановился. Юрта — дырявая. В ней плавает густой дым. Старики — на коленях… Черный очаг… Пустые утлы…