— Дядя Гордей, пошто тот камень назвали Воронихин Пуп? — вдруг вспомнил он давнюю историю.

Страшных вынул трубку изо рта.

— …Была вдова Ворониха, бабка этова чудака-то, Венки Воронина, — с хрипотцой, причмокивая, начал он. — Мужика ейного ухлопали в Порт-Артуре. Э, жила… рыбачила с пацанами… Один из них Венке отцом доводится. Сирот как-то подымать надо… Вот та Ворониха, значит, ставила донные сети против большого камня, который торчал из воды. А ставила тут потому, что удобней было приметить ставежку. Баба есть баба, где ей за мужиком поспеть. Один раз по тонкому льду затянула она сиговые сети. Утром хотела высмотреть, да помешал сивер. Трое суток выходу не было, дует и дует окаянный. Утром на четвертый день угомонился дикой сиверюга. Пошла баба к сетям, а домой не вернулась. Льды унесло в море, и Ворониху тоже. Пропала баба… С тех пор и прозвали тот камень Воронихиным Пупом. Потому что та баба, Ворониха, завсегда баила: «Мой камень и есть «пуп земли». Кормильцем она его звала. Камень-то фартовый был для нее… Как-то после большой ветрюги, который разбил толстый лед и нажал на камень целую гору обломков, не стало его макушки. Но зато под водой остались широкие плечи. Вот на эти «плечи-то» и заманил «Ку-ку» один рыбачок.

— А кто же это? — хитро сощурился Ганька.

Гордей ухмыльнулся.

— Все Подлеморье знает, а один бурятенок оглох и не слыхал.

— Да я-то уж давно знаю! — засмеялся Ганька и первый выпрыгнул из лодки, которая мягко ткнулась в берег.

Их встретил Мельников.

— Дядя Гордей, зайди ко мне.

Ганька не отстает от них ни на шаг. Пришли в Кешкину маленькую каморку.

— Беляки заняли Верхнеудинск, — резко сказал Мельников.

Ганька не понял и теперь внимательно смотрел на своего башлыка.

— Ты что баишь?! Может, врут?.. — затревожился Страшных.

— Не-е, Иван Федорыч письмо прислал.

Гордей побледнел, тяжело опустился на скамью. Испуганно прижался к двери Ганька.

— Прочитай-ка, брат, что-то и не верится мне.

Мельников не спеша развернул лист бумаги:

«Здравствуй, Кеша!

Сообщаю нерадостные известия: