— «Так»? «Такого», Виктор, с меня хватит.

— Другого захотела?

— Я устала, Виктор.

— А я? Я как же? Обо мне ты хоть вспомнила?

— Я тебя никогда не забывала.

— Сегодня убедился в этом.

— Я устала, Виктор.

— И это все, что ты можешь мне сказать?

— А что еще ты хотел бы узнать?

— Уверен, что далеко не все знаю.

— Ты говоришь неправду. И знаешь это.

— Зато ты правдивая. Ну что же, прощай.

— Прощай.

— Кончили говорить? — спросила телефонистка.

— Кончили.

— Говорили тринадцать минут.

Она опустила трубку, и на Страхова, как при стихийном бедствии, навалился вдруг весь разрушенный мир.

Он так и не тронулся с места, так и продолжал стоять с этой безмерной тяжестью на плечах, не сводя глаз с телефона, словно в этом непрочном пластмассовом аппарате воплотилась вся чудовищная несправедливость того, что в одно мгновение, как землетрясение, разрушило, разметало не только стены, но и фундамент, на котором держалась вся его жизнь. В одно мгновение. За тринадцать минут («Говорили тринадцать минут»).

Дрожащими руками Страхов вынул из пачки сигарету, похлопал по карманам, спичек не оказалось, и, еще не точно уяснив себе, что произошло, не смирившись с этим, вернулся в комнату. Спички лежали на подоконнике. Страхов, ломая их, прикурил и сразу же несколько раз подряд затянулся. Угнетала духота в комнате, и он по пояс высунулся в растворенное окно.

Львы даже не шелохнулись. Как притворились, что дремлют, так и продолжали дремать. И глыба музея не раскололась. И деревья по-прежнему изнемогали от духмяной тяжести липового цвета.