Страхов и не заметил, как очутился опять у раскрытого окна. Он представил себе, как час тому назад вернулась с вокзала Рита. Как прощалась в вагоне с тем, другим… Как глядела ему в глаза (у него сжалось сердце — он так живо видел этот ее взгляд). Как поправляла галстук и, легко касаясь пальцами, проводила по вискам. А то еще была у нее привычка: когда на прощанье он вглядывался в ее лицо, закрывать ему глаза ладонями. От этих ее прохладных ладоней долго оставался на лице еле уловимый запах духов. Она всегда боялась: а вдруг поезд отойдет без предупреждения и она останется в вагоне… Но страшнее всего были минуты расставания… И вот уже поезд трогается, она быстро целует его еще раз на перроне, а затем идет все быстрее и быстрее рядом с вагоном. Потом отстает и наконец оказывается на платформе одна. Стоит, пока не скроется последний вагон. И лишь тогда не оглядываясь, медленно направляется к зданию вокзала. Там, в киоске, покупает конверт и открытку, посылает вдогонку — до востребования — с одним-единственным вопросом: «Как мне быть без тебя?..»

Сколько таких открыток-вопросов догоняли его следом… Получая их, он был счастлив, чуточку тосковал вместе с нею, гордился своей властью над ее сердцем. И никогда не писал ответ тут же, на почте. Ему требовалось для этого и соответствующее настроение, и место. Он считал, что грусть (тем более женская) обладает одной счастливой особенностью — быстро проходит. Иное дело, что сам он без этой ее грусти ощущал себя одиноким, что ее тоска о нем словно делала его лучше, добрее, чище — так, во всяком случае, думалось ему.

И все же настолько ли становился он лучше, добрее, чтобы все понять, избавить ее от этой горькой тоски? Он не обманывал себя, свою совесть — пойти на большее было не в его силах.

Ему было хорошо так, как оно все сложилось, как и шло само по себе.

Заходила ли сегодня она в киоск, купила ли открытку и послала ли вдогонку?

А зачем, собственно, ей это сейчас, если он вернется и останется с нею? Навсегда.

Страхову стало холодно и зябко. Он взял со стола из груды конвертов первый попавшийся под руку. Вытащил сложенную вдвое страницу из школьной тетрадки и сначала бегло, не вникая по-настоящему, а затем постепенно вчитываясь, незаметно перенесся туда, в ту жизнь, которой еще дышала эта давняя тетрадная страница.

«Ты даже не представляешь, какую гору я свалила с плеч! С января в нашем доме идет капитальный ремонт. А сейчас уже сентябрь… Все мы за это время переболели, никто не был в отпуске. Наш гастроном ежедневно перевыполнял план: наперебой, один перед другим, скупали все спиртное, все „коленвалы“ и „чернила“ (видишь, как далеко я зашла), лишь бы угодить нашим мучителям — мастерам. Чего они только не вытворяли! Водопроводчики, к примеру, явятся и ни с того ни с сего на неделю выключат воду, приходилось таскать ее ведрами из колонки, за полверсты. А штукатуры и маляры разведут краску, все заляпают и исчезнут. Велели — и я купила двенадцать банок белил. Половину из них тут же перепродали соседке с верхнего этажа. А я побежала прикупила опять, иначе грозили, что бросят все, уйдут в соседний подъезд. Попробуй тогда дождись… Мой сосед по площадке, прокурор, смеется. „Что это вы, Маргарита Владимировна, будто не в Советской стране живете…“ Конечно, его прокурорша живет иначе… У нее ремонт начался одновременно со мной, в январе, а в феврале уже все было закончено. А я… А у меня… Хорошо быть прокуроршей. Как твои дела? Последнее письмо, как всегда, милое и нежное. Спасибо. Ну вот, ломятся в дверь мальчишки. Забыли ключи от дома. (А звонок почему-то не работает.) Пойду открывать и кормить своих зверенышей.