Самым обидным было то, что на его заводе, где Дробыш знал в лицо почти каждого человека от инженера до рабочего, этой замене — старого директора новым — как будто никто особенно и не удивился. Его, конечно, жалели, но не удивлялись тому, что вот прислали нового, когда он, Дробыш столько лет здесь работает и способен еще и работать и руководить.

Это был удар. Неожиданный. Как из-за угла в спину.

Да, он знал в лицо почти каждого… Он никогда не забывал, что и сам только к тридцати годам окончил рафбак. Потом уже послали учиться в авиационный институт, и к началу войны он успел окончить только три курса… Памятуя все это, Дробыш по-отцовски вникал в то, как учатся его рабочие. Сразу после войны было еще и голодно, и холодно, и не много находилось охотников высиживать часы на пустой желудок в промерзлом классе или в аудитории техникума (про институт заводили речь только самые отважные — единицы на весь завод). Дробыш сам ходил в общежития и к себе в кабинет вызывал тех, у кого недоставало пороху осилить учебу, ругал воспитателей: «А вы куда смотрите? Молодые же девчата и хлопцы, должны учиться!»

Сколько наслушался он жалоб, нагляделся женских слез! Матери-одиночки… Каждая, надеясь на свою женскую долю, верила, хотела верить… А кончалось тем, что ласковые слова и поцелуи очень быстро забывались и она, дуреха, оставалась одна. Да если б одна. А то с дитем на руках. Без квартиры, без яслей, без мужа. И дитя не имело права на отца даже в метрике. Прочерк!

И все они, матери-одиночки, шли к нему. Он — директор — должен был им помочь, дать какой-то совет. И он не только жалел, он ругал их, стыдил. И, как разгневанный отец, когда видел, что больше, чем беды, здесь бабьей глупости, выставлял из кабинета («Идите в завком. Это председателя забота»). Но они все равно возвращались к нему, и решать их судьбу должен был он, а не председатель завкома.

Дробыш и жалел, и ругал, и помогал. У самого дочери, хоть и директорские дочки, а тоже с неодинаковой женской судьбой.

Прощаясь с директором, на заводе огорчались те, кто начинал здесь вместе с ним. Новая же смена, молодежь, пришла на готовенькое, села за конвейеры в белых косынках и халатах, для этих он был немолодым, а если точнее — просто старым директором.

Новый — молодой! — был им ближе, интереснее. Все правильно.

* * *

Конечно же Дробыша не оставили без работы. Как раз начали образовываться совнархозы, а в совнархозах возникали бесчисленные отделы. Придумали отдел и для Дробыша — как-никак числился в номенклатурных. И он заведовал этим отделом (пока не ликвидировали совнархозы), так и не представляя, чем же конкретно должен заниматься его отдел и что должен был требовать от своих подчиненных он, заведующий. Люди, правда, ездили в командировки (и сам он изредка ездил, но больше посылал тех, кто помоложе), и отчеты составляли, и сдавали эти отчеты по инстанции выше, и там их принимали, и заседали, и писали протоколы. В свободное же время — а его было предостаточно — играли в шахматы…