— Теперь, Алексей Михайлович, даже поэты выпалывают в своих стихах все эти одуванчики да ромашки, — здороваясь с Дробышем, дипломатично поддержал тещу сосед — доцент-филолог. Сам он здесь никогда не копал и не сеял, только приезжал дышать дачным воздухом.

— И вы думаете, что эти ваши поэты намного умнее, чем вот они? — Дробыш кивнул в сторону собственной жены и доцентовой тещи (та уже сражалась на меже с другим соседом). Взяли бы да выехали на овсяное совхозное поле. Пусть бы налегли на чертополох и сурепку, что весь тот овес заглушила…

Не желая больше толочь воду в ступе, Дробыш не очень вежливо повернулся и пошел в сарайчик.

…Как раз в то время, когда цвели одуванчики и с утра до вечера звенели неутомимые жаворонки, и случилось с Дробышем то самое, о чем все соседи в один голос сказали: «Рехнулся человек…»

Первой это произнесла жена.

И ей, и соседям муж сказал, что продает дачу.

…Дробыш торопился на электричку: пошел дождь, а он был без плаща. И чтоб не лилось за воротник, надел на голову целлофановый мешочек и прижал им воротник. А брюки, чтоб не заляпать грязью, подвернул. Его обогнали две молодые женщины, и одна из них оглянулась и громко рассмеялась:

— Какими пугалами мы на этих дачах сделались!

Сама-то она не была похожа на пугало, и смех звучал весело, безобидно. Дробыш не обиделся. Смех этот напомнил ему что-то забытое, кого-то из далекого далека. Если б она еще раз оглянулась… Но нет, не оглянулась. Послышался шум электрички, и женщины припустились бегом. Удивительно, только перехватила она из одной руки в другую сумку, как этот жест, будто молнией, озарил: Маша!

Вот на кого была похожа эта женщина, которая назвала его пугалом!

Он вспомнил: приехал тогда в Алупку после обеда, слез с автобуса, догнал ее, и они вместе дошли до его корпуса. Это была их первая встреча. Назавтра его вызвали на прием к врачу, и они опять встретились. Когда он приехал через год, они вместе объездили весь Крым. Той же осенью она погибла в автомобильной катастрофе. И вот сегодня — через столько лет — эта молодая женщина… Лил, будто нанялся, унылый дождь. Дробыш вымок до нитки и продрог… А где-то там, наверно, светило солнце и море плескало на берег теплой волной.

Дробышу нестерпимо захотелось на тот берег, к тем волнам. Захотелось уехать от своих четырех соток.

…Детей его — сына и дочерей — дача не занимала. У них давно уже была у каждого своя жизнь. Такая далекая сейчас от его, отцовской жизни. Теперь ему даже не верилось, что было время, когда он, молодой отец, гордый своим отцовством и своим первенцем, брал сынишку с собой в баню и мыл в глубокой деревянной шайке; что катал на велосипеде кудрявого белокурого мальчика с такими доверчивыми карими глазами; что был бесконечно счастлив, когда улучал редкий выходной и, желая доставить себе и сыну удовольствие, ходил вместе с ним на футбол… Ходил с ним зимой на лыжах.