Он пытался понять источник и стимул их веселья. И с сожалением убеждался — выпивка. Пили все одинаково: и парни, и девчата…

Дробыш попробовал — теперь это как раз входило в моду, об этом писали в газетах, говорили по радио — устраивать интересные встречи. Сам звонил поэтам, композиторам, звонил в театры. И все охотно откликались и соглашались. Приходили поэты и читали стихи про любовь, про космос, про его величество рабочий класс… Певцы пели… И какое-то время все это вызывало живой интерес. А потом — то ли поэтам надоело читать стихи перед загроможденными едой и бутылками столиками, то ли надоело слушать стихи — постепенно все пошло на спад, а потом и вовсе захирело. И осталось опять все как было.

Дробыш даже не пытался восстановить в памяти собственную юность. Обращался мысленно к тем — своим ребятам, с кем начинал после войны. Те словно были с другой планеты. Но и эти ведь тоже не бездельники. Не только же старики несли теперь всю тяжесть на своих плечах. Они, вот эти, сегодняшние, тоже несли ее…

Он никогда не приходил домой с работы раньше, чем за полночь. Выдержал в «Березах» два года. Страшно устал, изнемог просто. Да и во имя чего он, немолодой человек, тратил здесь столько сил? Чтобы потрафлять и прислуживать (иначе он уже не мог назвать свою караульную по вечерам службу в ресторане) этим юнцам. Ловил себя на противоречии: терпеть не мог, когда старики поносили молодых (только потому, что стали стары), а теперь вот и сам…

Он устал. И сам уже видел: сюда надо молодого.

Дробыш сдал свои «Березы», когда только начиналась эта миграция: сельчане, особенно молодежь, валом повалили в город. От земли, что родила и вскормила их. А город, наоборот, устремился на негодную селу землю, ринулся сажать сады, огороды, искать на тех пустошах необходимую человеку опору — общение с матерью-природой.

Как персональный пенсионер Дробыш без всякой очереди и ходатайств тоже взял себе надел желтопеска и пырея, какого свет не видел (в колхозе, когда сеяли на этих сыпучих песках рожь или пшеницу, колосок догонял колосок).

И вот здесь, в Подгорье — так назывались эти нерожавшие, бесплодные места, — показалось Дробышу, обрел он наконец дело, которое так ему необходимо, чтобы заглушить немоту одиночества и собственную ненужность, чтобы избавиться от горьких как полынь мыслей. А жена еще подливала масло в огонь:

— Все умные люди уже давно имеют дачи. А ты, когда у тебя были такие возможности, и пальцем не шевельнул…

— Чего ж сама не пошевельнула, сидела при тех моих возможностях на готовенькой государственной даче? — обрывал ее Дробыш. — Рассчитывала всю жизнь проваляться в тени под соснами на бережку озера?.. Нет, милая моя, ни дачи, ни сосны, ни персональные машины пожизненно не даются!