И вот над жизнью этой, которую сам Андрей в шутку называл тихой заводью, вдруг нависла угроза. И отвести ее, изменить что-либо — Лида чувствовала это по твердому голосу и закаменевшему лицу Андрея — было невозможно.

Назло Андрею Лида ярко намазала губы и, демонстративно позвонив своей приятельнице Дине Игнатьевне, что билеты в кино уже взяты, ни слова не сказав мужу, не взглянув даже на малыша, который спал в коляске, хлопнула дверьми и вышла.

Андрей медленно отложил газету, которую держал в руках, ни слова он сейчас не мог разобрать из того, что там было написано, и ощутил, как с этой громко хлопнувшей дверью навалилась и пригнула его неведомая ранее тяжесть. Вот мелко простучали по ступенькам ее каблуки, грохнула входная дверь, и настала тишина, до звона немая.

«И тут ухабы!» — попробовал пошутить над собой Андрей, вспомнив так точно найденные Корбутом слова. Но засмеяться не смог. Ломая одну за другой спички, закурив и жадно затянувшись, встал из-за стола, широко шагая, измерил из угла в угол комнату. Потом, держа папиросу за спиной и осторожно ступая, подошел к коляске, где спал Алик. Так же осторожно, боясь разбудить, вытянул у него изо рта пустышку, положил рядом на подушку. Сколько раз говорил Лиде — бросай эту дурную привычку затыкать рот ребенку.

Вглядываясь в личико его, словно впервые заметил Протасевич с каким-то смешанным чувством удивления и удовлетворения у своего девятимесячного сына мужские черты. Четко очерченный рот с чуточку оттопыренной нижней губой придавал лицу мальчика какую-то милую смешную серьезность, которую еще больше оттеняли сведенные в одну линию темные бровки, будто и во сне Алик искал ответ на какой-то вопрос. И в то же время сквозь эти «мужские черты» проглядывало что-то другое, бесконечно мягкое, как у Таньки, как у самой Лиды… Правда, Танька была толстуха, «кадушка», как, посмеиваясь, дразнили ее они с Лидой…

На полу у дверей притулился кое-как, наспех уложенный чемодан и сверток с постелью Андрея. Наверно, Лида приготовила, Андрей обычно забывал половину того, что надо взять с собой. До отхода поезда оставалось два часа, и он подумал, а успеет ли она вернуться из кино. Поймав себя на этой мысли, Протасевич круто повернулся и снова заходил по комнате. Какого черта он должен высчитывать, когда кончится сеанс? Зачем ему ждать ее, если в эту минуту она могла так легко бросить и его и ребенка и пойти в кино.

За дверьми послышались быстрые шаги и раздался громкий стук в дверь. Таня! Никак не приучишь ее не греметь так.

— Папка! — повисла на шее у него дочка. — Уже собрался? А когда за мной приедешь? Через месяц? А сегодня нельзя?