— Я тоже думал, только вытянем ли с цементом? На клуб надо, на ферму надо.

— Вытянем. Я в Минске наладился с одним торгашом… Ну, не торгашом, служит он в этой строительной конторе… Обещал тонн пять выписать. Так соображаю: доведем гараж до конца, а там «в порядке очереди» снова начнем клянчить…

Настроение у Андрея было прекрасное. Весна пока что не мешала ни строиться, ни сеять. В поле, останавливаясь только для заправки, трудились два эмтээсовских трактора. На взгорке сеяли уже ячмень и овес. В буртах женщины отбирали и готовили к посадке картофель-скороспелку.

Весенний воздух, казалось, пронизан был какими-то могучими токами. Они, эти беспокойные токи, будоражили Андрея, настойчиво влекли, куда-то, уносили на своих невидимых волнах.

С утра до вечера он пропадал в бригадах, сам вместе с бригадирами замерял глубину вспашки, сам садился за сеялку и, сделав большой круг, с сожалением пересаживался в газик — поглядеть на коров, выпущенных на вольную уже траву. Коровы не очень радовали председательское око: кормов не хватало, и скот пришлось вывести из хлевов еще в заморозки, как только открылась Черноголовка. Теперь надежда только на удачное лето: не вымокнет от дождей, не сгорит от жары — будет трава, будет сено. А если, как в прошлом году, дождище с утра до вечера?

Протасевич не вытерпел, и газик остановился посреди ржаного клина. Густая, как щетка, озимь уверенно подымалась над землей. В детстве, когда Андрей был еще мальчиком, поздней осенью, как только морозы сковывали землю, выгоняли они на озимь скот. Это было увлекательное занятие. Раскладывали костер, к которому тянулись добрых два десятка посиневших детских рук и носов, замерзшие ноги в лаптях; тот, кто побогаче, жарил сало на прутиках.

Медлительно, в охотку, коровы щиплют зеленую озимь. По всему полю, как окинуть глазом, разбрелись лошади, кучкой трутся возле коров овцы. Но ни земле, ни озими это никак не мешает. Землю скотина не разобьет. Озимь тоже, если зима бесснежная будет, легче перенесет ее, ниже будет, не такая гонкая, как с осени.

А весной, на Юрия, сюда, на озимь, на ржаное поле, приходили люди. Женщины брали с собой детей, приносили закуску, пироги, крашеные яйца, колбасу домашнюю, прихватывали горелку и в сумерки уже, под вечер справляли праздник. Пили, ели, славили Юрия… А потом каждый нес к себе на свою ниву, клал туда кусок пирога или хлеба, яйца, сыр, чтобы уродилась рожь.

И долго, до ночи слышалась над полем песня:

А неплохие были обычаи, пожалел, что они забываются, Протасевич. Хотя Юрий, собственно говоря, здесь ни при чем. Труд человеческий, вот что при чем! Выходит после долгой зимы человек в поле и, радуясь делу своих рук, какой бы тяжкой ни была эта зима, здесь, на живой, зеленой озими, словно черпает из земли новые силы.