— Не знаю, дядя Степан. И Вороной, и Серко, и Рыжий катаются по земле. Вроде как судороги у них.

— Пойдем нето, глянем, — Степан Дорофеевич кряхтя поднялся, на карачках выполз из палатки. Проснулся и Плетнев.

— Слышу: кони, кони, а не возьму в толк, чего. Зверь какой бродит, что ли?

— Сашка говорит, катаются лошади, — пояснил, зевая, инженер и, чиркнув спичкой, посмотрел на часы. — Половина второго, — вставать ему не хотелось. Он опять зевнул. — Перед дождем лошади катаются. Есть такая примета?

— Есть, — согласился Никита Гаврилович. — Пойду и я, посмотрю чего там.

— Посмотри, Гаврилыч. Зря Сашка панику поднял.

Таежник натянул сапоги и ушел, а Виноградов, уронив голову на постель, тут же заснул. Рядом сладко посапывал Пашка.

Луна щедро заливала светом тайгу. Плетнев увидел Ваганова и Сашку. Они возбужденно переговаривались, ржали и фыркали лошади. Охотник подошел ближе.

— Но-о! Но-о! — Сашка тянул за уздечку вороного мерина. Лошадь, перекатываясь с боку на бок, взбрыкивала всеми ногами и не поднималась. Ваганов пытался поднять другую — серую в мелких крапинах. Неподалеку, хрипя и тяжело фыркая, лежали еще две лошади, две стояли у дерева, привязанные за повода, пошатывались и мелко дрожали.

— Чего с ними? — спросил Никита Гаврилович.

— Колики, — ответил Ваганов. — Самое распоганое дело. Но, но!

С лошадьми они провозились до рассвета. Когда из палатки вышел Виноградов, ему рассказали, что случилось ночью.

— Овес-то заплесневелый, — Ваганов протянул горсть овса, от которого шел резкий затхлый запах. — В этом все дело. Пашка-то вечером не разглядел и дал. Вот кони и заболели.

— Все? — хмуро спросил начальник отряда.

— Да нет, вон те четыре, остальные будто ничего. Может, и обойдется.

Пашка, узнав, что накормил лошадей гнилым овсом, чуть не заревел и испуганно смотрел то на животных, то на Виноградова.

— Ты это все, — набросился на него Сашка. — Глядел бы, чего даешь.

— Разве ж я знал, — слабо оправдывался Пашка. — В темноте-то не видно, какой овес.

— А тут и видеть нечего, ишь, какой от него дух идет.

— Так и ты же давал.