— А ежели по совести рассудить, — опять впадая в игривый тон, возразил на это старик, — так и петух соседскую курицу мимо не пропустит.

— На то он и петух. Ну, довольно об этом. Мало ли чего глупые люди болтают. Час-то поздний. Иди, Сморчок, да смотри, огородами. Не ровен час, увидит кто.

— Как всегда, тропку знаю. Деньжонок бы мне малость.

— Сейчас нет, в другой раз. Вот на той неделе Федор должон приехать, так письмо ему свезешь.

— Стало быть, опять в берлогу идтить? Ох, как неохота, Егор Саввич! Боюсь я его. А после того, как драгера-то…

— Тс-с! — в глазах старшего конюха сверкнул злой огонек. — Спятил, что ли? Раз навсегда забудь про то.

— Не могу забыть, Егор Саввич, — что-то вроде сдавленного рыдания сотрясло острые плечи старика, из глубоко запрятанных глаз выкатились пьяные слезы. — Ночами видятся они, сердешные. И костер этот…

— Замолчи! — зловеще прошипел Сыромолотов. — Ежели еще слово скажешь — не жить тебе.

— Я что же, я могу и замолчать, только вот тут покоя нет, — шмыгнув носом, Сморчок показал на грудь, встал и, горестно покачивая лохматой головой, направился к выходу.

Хлопнула в сенях дверь, рыкнула и умолкла собака. Егор Саввич запер все крючки и засовы, задумчиво посмотрел на огонь лампы.

— Снохач! Я вам покажу снохача, сволочи.

Задув лампу, он направился в комнату Дуни.

…Сморчок принял совет старшего конюха к исполнению. Утром, увидев директора, он ощерил рот в беззубой улыбке.

— Здрасте, Александр Васильич. Хорошо ли спали-почивали?

Майский, удивленный, остановился.

— Здравствуй, дед, — он сразу же вспомнил разговор со Слеповым. — А ты как спал?

— Какой у нас, стариков, сон. Маята одна. Кости ломит, поясница ноет.

Директор удивился еще больше. Сморчок слышал и разговаривал, как нормальный человек.

— Ты что же, дедка, слышать стал?

— Господь помиловал, Александр Васильич, наладился маленько слух-то. Зелен-корень помог. Три дня и три ночи искал его, полцарства облетел на сивке-бурке рыжем каурке. Отыскал на Шатун-горе, в полночь он золотым цветком распустился. Вот я настой того корня пил, слух-то и прорезался.