— Эх ты, горе-горькое. Соловей-разбойник… Однако чего это он молол про берлогу на Сухом болоте? Старшой брат, меньшой брат… Бумагу какую-то помянул, важная, сказал. Может, спьяну наболтал, а я голову над его пустыми словами ломаю. А может, и не наболтал. Говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — Иван Тимофеевич смотрел вслед старику, продолжая рассуждать вслух. — И слышать вдруг стал… Ничего не пойму. Пойти разве Иван Иванычу рассказать. Ему, пожалуй, интересно будет. А Сморчок шагал торопливо, словно убегал, и по обыкновению бормотал:

— Вот пойду я в берлогу, а там — ведмедь-шатун, злющий-презлющий. Ох, неохота с ним повстречаться. Заглотит он меня единым духом — и не подавится. А в брюхе-то у него темным-темно. И детки малые там плачут, горькими слезами уливаются. И спросят они: за что погубил нас, за что жизни лишил…

Вечером, получив от Сыромолотова свернутую в несколько раз бумагу, зашитую суровыми нитками, и надежно запрятав ее за пазуху, Сморчок отправился к Сухому болоту. Провожая его, старший конюх сказал:

— Смотри, исполни все в точности, что прикажет Федор. В накладе не останешься.

На дорогу Сыромолотов налил старику полный стакан водки, дал корзину с разными припасами и проводил до реки. Тускло светила ущербная луна, тянул холодный ветер, уныло плескали мелкие волны, набегая на низкий, заросший кустами берег. Сморчок перекрестился, отпихнулся веслом и выплыл на середину речки. Скоро серебристая мгла поглотила его. Егор Саввич постоял еще немного, прислушиваясь к редким ночным звукам, и успокоенный повернул к дому.

Посыльный приплыл к Сухому болоту под утро. У входа в зимовье Сморчка встретил большой ощерившийся пес. Он стоял на тропе, глухо ворча и не спуская мрачных глаз с пришельца. Желтые клыки не обещали ничего хорошего. Старик оробел, хмель мигом вылетел у него из головы. Он остановился, беспомощно топчась на месте и растерянно приговаривая:

— Чего ты, чего? Я же с добром пришел. Вот и гостинцы твоему хозяину принес, — старик показал на корзинку. — Лепешки тут, мясо есть, водка. А еще — бумага…

Пес не двигался. Вся его поза говорила о том, что он не намерен пустить пришельца и если тот сделает еще хоть шаг — ему несдобровать.

— Мне же пройти надо, — слезливо канючил Сморчок, будто собака могла понять слова и сделать, о чем он просил.

— Вот незадача, — сокрушенно вздохнул старик и поскреб затылок. — Федор!.. Слышь, Федор, выйди-ка на волю.

Услышал Парамонов или его разбудил рык собаки, но он вылез из землянки заспанный, с помятым лицом. Сказал что-то псу, и тот нехотя отошел с тропы.