— Война началась, мужики. Немец на нас напал.

Старатели зашумели, обступили инвалида, допытываясь, откуда он узнал такую весть. Потом к приисковой конторе стал быстро стекаться народ. Слух о войне облетел Зареченск, всполошив всех жителей. Скоро маленькая площадь оказалась запруженной. Киномеханик Лева Михельсон с двумя парнями притащил из клуба громкоговоритель-колокол и приладил над крыльцом. Над площадью понеслись строгие слова московского диктора, читавшего сообщение Советского информационного бюро. Старатели, молчаливые и суровые слушали, сжимая натруженные руки.

Потом начался митинг. Первым говорил Слепов, рассказывал, как фашисты готовились к этой войне, как вероломно, исподтишка напали и что должен делать каждый советский человек в это тяжелое время. После Ивана Ивановича выступало еще много народу. Комсомольцы тут же объявили, что все, как один, требуют послать их на фронт.

Ваганов на митинге не был и теперь уже в который раз жадно выспрашивал у племянника подробности.

— В прошлой-то войне немец тоже вон как пер, — снова заговорил он. — Никакого удержу. На это он мастер, воевать-то. Только нынче и Россия не та. Красная Армия у нас сильная, мне Семен говорил, он знает. А еще кино в клубе смотрел, так чего только нет в войсках-то. И пулеметы, и конница, и пушки такие, что их уж не конями возят, а машинами, и аеропланы с бомбами, и эти, как их… идут, аж земля дрожит…

— Танки, — подсказал Никита Гаврилович. — Верно, ты все говоришь, и пушки у нас, и танки, и аеропланы. Да только все это и у немца проклятого тоже есть. Ведь как пошел-то? По всей границе от моря и до моря. Сила-то какая.

Степан Дорофеевич погрыз ноготь, упрямо тряхнул лохматой головой и убежденно сказал:

— Все равно, недолго будет война. Намнем бока немцу, вот помяни мое слово.

Охотник ничего не ответил, только покачал головой и снова взялся за патроны.

С тех пор, как уехал Виноградов с женой, тихо стало в большом старом вагановском доме. Почти все время дядя и племянник проводили на кухне и только вечером, посидев за самоваром и выпив по несколько чашек чаю, уходили в спальню. Там еще долго ворочались в кроватях, переговаривались усталыми голосами и наконец засыпали. В первые дни после отъезда Виктора Афанасьевича и Ксюши оба старика не находили себе места, сильно скучали. Они привыкли к инженеру и его жене, и тем острее теперь чувствовали свое неуютное одиночество. Хозяйство в доме по-прежнему вела Домна Никифоровна. Старушка все чаще жаловалась на недомогание и намекала, что пора бы ее отпустить на покой. На такие слова Ваганов, посмеиваясь, отвечал: