— Послушайте, майор, у меня что-то проясняется: инициатор всех этих перемен в моей жизни — она? Эта самая дочка…

Вича отвлекли звуки, уже долетавшие сюда раз-другой, а теперь усилившиеся: они походили на пружинящие глухие удары о металлическую сетку и на ответную струнную дрожь этой сетки. Вич невнятно выругался, вклеив в свое проклятье слово «цирк».

После этого он резко повернулся к Филиппу:

— Ай-яй-яй… как неаккуратно! «Дочка диктатора», вы сказали? Я был уверен, что, снимая с себя тот дрянной амулет, вы расстались и с этими дрянными словечками… Ай-яй-яй…

— Но я не говорил «диктатора»! — возмутился Филипп.

— Неужели? Откуда ж до меня долетело?

— Да вам послышалось, уверяю вас! «Инициатор» — это я сказал, да. Я вообще избегаю, знаете, острой политической терминологии!

— Да? Ну пардон, пардон… А это еще зачем?

В зал вплывала старуха лет под девяносто, негнущаяся, со слепым выражением голубеньких фаянсовых глаз, в косматом облаке седины. Она прижимала к себе яркую коробку с леденцами.

— Вашего Гуго здесь нет, госпожа Изабелла! — обратился к ней Вич громко.

— Так везде говорят. А где он?

— Понятия не имею. Здесь он не проходил даже.

Помолчали.

— Я заснула в оранжерее, это опасно. Никогда не спите среди цветов. У меня такое чувство, что и Гуго мог там задремать. И что тогда?

— Надо сказать садовнику, пусть поищет.

— Да, правильно. Пусть поищет, а я побуду здесь немножко.

Она сама нащупала свободное кресло, и уселась, и достала из коробки леденец. Вич сокрушенно и досадливо оглянулся на Филиппа.

— Но ему же надо сказать? Садовнику? — громко напомнил он.

— Он сам знает. Он очень сведущий человек. Ему даже присылают семена из Голландии… — проскрипела старуха и, кажется, «отключилась».

Вич объяснил ее Филиппу так: