— Повода? Какого? Для чего?

— Повода для того, что она сделала, как мы предполагаем.

— Наверное, я вас не вполне понимаю, — упавшим голосом сказал Леонид Сергеевич через какое-то время.

В чем-то он безусловно виноват, но у Ивана Федоровича не было намерения его карать. Кроме того, профессора ждали в перевязочной.

— У нас есть подозрение, что это не случайная травма. Были у вашей жены причины для умышленного поступка такого рода?

Он все-таки щадил этого большого, по-детски растерянного человека и старался не произнести слово «самоубийство».

— Я это спрашиваю не из любопытства, — добавил он, — если так, как мы предполагаем, то надо ее лечить.

Богатов не нашел ничего лучше, чем спросить:

— Разве от этого можно вылечить?

— От всего можно вылечить, — сухо сказал Иван Федорович.

— Я не знаю… как будто ничего такого особенного… Как обычно. Все шло как обычно…

Иван Федорович выжидал.

— Почему у вас возникли подозрения?

Богатов спросил это с таким отчаяньем, что Иван Федорович бесцельно выдвинул ящик стола, чтобы только не глядеть в его глаза.

— Картина происшествия, факты, как говорится, свидетельствуют.

— Что же теперь делать? Что делать?

Это был не риторический вопрос. Обращенный к Ивану Федоровичу, он требовал конкретного ответа:

— Надо, в первую очередь, устранить все причины. Если они есть.

Богатов готовно закивал головой.

«Какой он бабник? — подумал Иван Федорович. — Он и притворяться не умеет».