— Пока не освободите помещение, приема не начну. Понятно?
И, дождавшись, пока последний человек нехотя выбирается в коридор, Муся продолжает телефонный разговор:
— Это я тут, по работе. Да. Но я не в восторге. Как тебе сказать… По многим соображениям… Ну?
Эту беседу не всегда прерывал даже звонок из кабинета начальника. Щуря большие карие глаза, Муся без предупреждения откладывала трубку, открывала дверь в кабинет, выслушивала распоряжение и снова продолжала:
— Я отвлеклась на минутку. Так что ты предлагаешь? Ну это как сказать…
Потом властно кричала в коридор:
— Пушков здесь? Карягина здесь? Проходите. Остальных вызову, когда придет время. Не толпитесь в дверях. Кто вам назначил? Анна Васильевна? А мне неизвестно. Вот так и неизвестно. И не толпитесь у стола.
Она охотнее всего говорила посетителям «нет».
— Нет, Крачевский сегодня не будет принимать.
— Нет, ваших бумаг у меня нет.
— Нет… нет…
Как-то Александр Семенович попробовал внушить Мусе иные нормы поведения. Но она его сразила твердой убежденностью в своей правоте:
— Если я буду добрая и тактичная, они вас по кусочку разнесут. Позволишь в приемной постоять — через минуту все в кабинете будут. Вам же работать не дадут.
Когда Муся уходила в отпуск, ее заменяла машинистка Зоя. За весь месяц Александр Семенович ни разу не смог пообедать. Зоя беспомощно разводила руками:
— Идут, и все. Не силой же их оттаскивать.
Авторитетов для Муси не было. С начальством она держалась независимо. Александр Семенович никак не мог понять, что придает Мусе такую непогрешимую уверенность в себе: богатство внутреннего мира или отсутствие воображения?
Но бумаги у нее содержались в строгом порядке, поручения она выполняла толково, никогда ничего не забывала.
И сегодня, едва Александр Семенович снял пальто, в дверях появилась вертлявая Мусина фигурка.
— В двенадцать часов депутатская комиссия. Папку с делами я вам на стол положила. Принимать будете?
Впереди был обычный рабочий день. Его хорошо начинать, отрешившись от своего, личного, со свежей головой и спокойными руками.