Нет, Петр Савельевич на это не пошел. Ему надо, чтоб у него все обстояло без сучка, без задоринки. Чтоб у него на каждую щепку оправдание было, чтоб чувствовал он себя честным перед людьми.

Погрузили железо обратно. Продавец сначала ругался, потом цену скинул, совсем дешево обошлось бы железо. Но не мог себе позволить Петр Савельевич действовать против своей совести. Тесть с досады взял в ларьке пол-литра, выпил и изливал душу:

— Чистоплюй ты — вот ты кто…

А потом уже совсем несообразно:

— Жадная твоя душа…

— Ладно, ладно, спи.

Что говорить со стариком?.. Он понять не может. Но и ссориться с ним нельзя: вся отделка дома за ним — он и монтер, и маляр, и стекольщик.

Построили дом. Все сделал Петр Савельевич по-хорошему. Получил майор за свой участок веранду, кусок земли перед окнами — на цветочки, на всякую клубнику-смородину.

Стояла дачка на расчищенном, светлом месте. Окна глядели на зеленый лес. В первую же весну зацвели яблоневые деревца. Пусть всего по два-три цветочка, а смотреть приятно.

Но ведь не выходит так, чтоб все было по-честному, по-уговоренному.

Сосед приковылял, когда Петр Савельевич сажал тоненькие вишенки.

— Неладно получается, — сказал он сумрачно, — участок пополам поделить надо.

И уперся на этом. Никаких резонов не признал. От своих прежних слов начисто отказался. Подавай ему двенадцать соток. Но ведь дом строен на четыре комнаты. На каждую комнату падет по пять соток, если по справедливости.

Первый разговор кончился криком. На второй день жены поскандалили. Петр Савельевич понял, что так дело не пойдет. Дисциплина в нем взяла верх. Подавил он обиду и сказал без всякой злобы:

— Ну вот что: ты майор и я майор. Ты меня уважаешь, и я тебя уважаю. Для чего нам ссориться? Давай подадим в суд. Как присудит суд, так и подчинимся.

Суд решил в пользу соседа. Сколько трудов пропало! Яблоньки едва прижились, едва расцвели, пришлось опять их переносить. Ну, а землю, которую удобрял и песком, и известью, и торфом, с собой не заберешь. Осталась она соседу. Жена плакала. Тесть по-всякому поносил майора. Петр Савельевич и виду не подавал: и здоровался, и беседовал…

Вор был здоровый, рослый. Сопротивляйся он — так еще неизвестно, кто кого осилил бы. Но от страха парень весь обмяк.

— Бей меня, дядечка, дорогой, бей, — сипел вор, — шибче бей!

— Сволочь!