— Ладно тебе, — тоскливо отговаривалась жена, — не чужие ведь.

На следующий раз Петр Савельевич в субботу с утра собрал всю ягоду, с килограмм дома оставил, а остальное сдал в магазин. Хотя цена не базарная, а все пятерка в кармане.

Тесть сперва промолчал, а когда по случаю приезда гостей выпил, стал обижаться.

— Я его хлеба не ем! — кричал он. — Нам со старухой пенсии хватает, а если живу здесь три месяца в году, так весь дом этот моим горбом строен! А ему дай волю — он всех заездит. Это беда — у него кусок хлеба съесть.

— Будет, будет, папаша, — унимал отца старший сын, а сам подмигивал Петру Савельевичу: дескать, не обращай внимания.

Теща увела старика спать, а Петр Савельевич, бросив гостей, ушел в лес за торфом.

Не нужны ему были эти семейные праздники. Выпить хорошо с усталости, после работы или при встрече с товарищем, лучше всего с фронтовиком, с которым есть что вспомнить. А старик с сыном начнут обсуждать заводские дела: какие станки поставили, какие цеха достроили, кто на пенсию пошел, кто на повышение да как план выполнили. Старик на заводе всю жизнь прожил, а сын его там же от фабзайца до инженера поднялся. Им это все, конечно, интересно, а Петр Савельевич при этих делах вроде посторонний. Лучше привезет он десять мешков торфа на сырой кусочек земли, что за домом, прибавит мешков пять опилок, песка, сдобрит навозцем, и тощая, клеклая земля распушится, потемнеет. И на другой день бросовый участок, где густо росла неистребимая трава водянка, оборачивался двумя высокими, пухлыми грядками.

И от этого Петр Савельевич добрел:

— Чего посадим, жена: ягоду или огурцы?

Жена только проснулась. Сердится на вчерашнее:

— Ничего мне не надо, гори оно все зеленым огнем.

Петр Савельевич знал, когда сказать, а когда промолчать. Он опять ушел в лес, приволок большой полуистлевший пень и закопал его под молодой яблонькой. Истлеет пень — подпитает дерево.

Теща позвала его:

— Иди уж завтракать. И чего ты с самой зари как каторжный?

Жена на коленках копошилась у новых грядок.

— Уй-юй-юй, дядечка, не веди меня в милицию!.. — Здоровый парень вопил тоненьким, ребячьим голоском: — Только три дня, как из тюрьмы вышел, до дому добираюсь, денег не хватило, поимейте жалость.

Ворюга повторял заученные слова, на которые отзывались сердца жалостливых женщин. Но Петр Савельевич к этим словам сочувствия не имел. Именно таких людей, без устоев, без совести, он считал самыми вредными на земле.

— Из тюрьмы, — значит, считаешь, герой? — зло сказал он.

Парень рванулся, но Петр Савельевич намертво держал его вывернутую руку и туго затянул парню запястья тонким ремнем, которым подпоясывал ватник.