— Бей еще… Только в милицию не веди… Убей на месте — слова не скажу…

— Встань, пакость!

Вор поднялся, втягивая голову в плечи, готовый принять удар. Только руки его вздрагивали от желания защищаться, хоть заслонить лицо.

Петр Савельевич больше не стал его бить.

— Клади кролей, откуда взял!

С лопатой в руках он неотрывно следил за каждым движением парня. Его не обманывала суетливая готовность, с которой вор рассовывал кроликов по клеткам и даже пытался приладить к дверцам сорванные замки. В любую минуту Петр Савельевич ждал рывка, удара, подножки, готовился к этому и, едва парень разогнулся, снова вывернул ему руки:

— Иди давай!

— Куда, дядечка, куда ведешь?

— Куда следует.

Парень завыл и повалился на землю. В клетках опять забились кролики. Темные верхушки деревьев качались и скрипели. Хорошо, если вор один, а если где-нибудь за елкой сидит его приятель? Время такое, что на дачах мало кто живет, все больше старики да старухи…

Первая клубника со своих грядок вызывала умиление. Верно сказал тесть:

— За эти ягодки десять рублей дать дорого, а отдать их за десять рублей — дешево…

Много было возни с этой клубникой, с этой землей, которая от начала времен заросла лесными травами. Под войлоком корней лежал серый, твердый, как асфальт, глинозем. Первый год сорняки лезли так, что перепалывать приходилось каждые три дня. Жена Петра Савельевича весь отпуск просидела на грядках, руки стерла до крови.

— Не захочешь этой и ягоды, — жаловалась она.

А когда наварила трехлитровые пузыри варенья да закатала тридцать консервных баночек компота на зиму, так небось была довольна.

И поели вдоволь. Гости приезжали. Больше всего к тестю. У него внук женился. Приехали в одно воскресенье молодые с братьями, сватьями, с тетками и детками. Ходили по участку, осматривали. Тесть, конечно, угощал.

— Рвите, ешьте, чего там, свое, не купленное. На рынке она небось кусается, а у нас она тихая, прирученная.

Ну, и не стеснялись. Свои же! Ребятишки и смородину зеленую оборвали, и яблоки с молодых яблонь посбивали. И вроде сказать неудобно.

— Ну и какая от этой родни польза? — выговаривал Петр Савельевич жене. — Они тебе сочувствуют? Кто-нибудь в апреле, скажем, приехал хоть раз: не надо ли, мол, что помочь? А в июле они все тут.