Она пошла от грядки не спеша и вдруг остановилась, удивленная: в траве лежала ее зимняя варежка, маленькая, белая, с черной каймой, как девичья, – у старухи была маленькая девичья рука. И оттого, что лежала рукавица в траве возле забора, а не в сундуке в чулане, старухино сердце защемило от тревоги, и она вспомнила – когда она подходила к дому, ей показалось, что кто-то там притаился, вор или еще кто. «Так и есть», – подумала она.

Она надела варежку и пошла к дому, и тут снова увидела темные зыбкие пустые дома и черные страшные деревья колхозного сада с выгоревшей сердцевиной, возле них, должно быть, бросили бомбу, и старухе стало досадно: к чему рядом с огородом, таким ярким, живым, веселым, стоят эти тоскливые мертвые дома и обугленные березы, недавно еще такие белые, большие, всегда свежие, какими летом бывают только березы.

В доме было тихо, старуха бросила разорванный тюфяк на скамью и легла под образами. Она закрыла глаза и, странно, словно она их бы и не закрывала, – закрытыми глазами видела то же, что и открытыми: темные зыбкие дома и обгоревшие березы сада. И старухе подумалось: «Березы тоже, видно, перед ним виноваты, бомбит и деревья. Ишь как!»

Незаметно она уснула. Проснулась под вечер и на руке увидела варежку, давеча она забыла ее снять.

Дверь в сенях скрипела, словно там гулял ветер. Но ветра не было. Старуха посмотрела и ахнула: на пороге стояли трое с винтовками и глядели на нее. Они были в коротеньких сапогах, в кургузых, неопределенного, не то серого, не то зеленого, цвета мундирчиках, и в лицах у них было что-то мелкое – мышиное, безобидное, старухе даже стало смешно.

«Он, – подумала она. – Он и есть».

Трое прошли и, словно бы не замечая старуху, сели возле стола и стали что-то быстро говорить на совсем непонятном языке, лопотали они что-то долго, потом один из них сказал по-русски, обращаясь к старухе:

– Чай, бабушка, скипяти!

И то, что он сказал эти русские слова, рассердило старуху, может быть, потому, что она их не ожидала услышать.

– Чай? Ишь как! – сказала она. – Чаю я уже неделю как не пивала. Чаю нет и сахару нету. Говорят, в кооператив попала бомба, ну стеклом мелким сахар-то засыпало.

– Чай, бабушка, ставь самоварчик. С сахаром со своим будем пить, да принеси огурчиков. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – сказала старуха. – Откуда огурцы-то, когда поливать некому.

– Некому? Скоро будет кому поливать. Да двигайся, бабушка, пошевеливайся, или ноги болят?

Он говорил как русский и совсем не сердито, и это удивило старуху.

– Кто же вы такие, а? – спросила она.