Потом она подумала, что это смерть, но какая-то другая, не старушечья, а мужская, и когда толстомордый нагнулся над ней, чтобы посмотреть, куда он попал – убил или нет, она хотела что-то сказать, но не успела.

Глава девятая

Глава девятая

И действительно, за окном были горы. Потом горы подвинулись еще ближе к поезду, к самым окнам. Наверх карабкались, взбирались острые ели, стояли круто дома, и над трубами висели завитки дыма, потом в окна ворвался ветер, что-то блеснуло, и под колесами застучало, загремело.

– Мама, река!

Поезд шел по мосту. Под поездом дрожала, неслась широко река, и потом на поезд побежали дома, трубы.

Мужчины, садившиеся на станциях, говорили протяжными бабьими голосами. У станций и деревень были ласковые названия: Оверята, Стряпунята, Пирожки.

Никогда не забудется день их приезда!

Пили чай в избе. И незнакомым женщинам Лида рассказывала, как она потеряла детей и как нашла их в багажном вагоне. Бабы вздыхали, лица у них были широкие, плоские, некрасивые, даже у девушек, но слова они произносили тягуче, прекрасно, мелодично, с незнакомыми какими-то интонациями, может так говорили русские женщины в Древней Руси.

Ребятишки уже побежали к речке, а у окон стояли горы, такие круглые, так близко, что, казалось, протяни в окно руку – и дотянешься, дотронешься до них, до этих гор.

А потом Лида мылась в низкой черной жаркой бане, пахнувшей веником и накалившимися камнями, мыла ребят, и приятно было трогать их круглые, скользкие от мыла руки, ножки, детские спины и животы, щекотать пальцем в их ушах, шлепать их ласково. Когда не хватило воды, пришлось накинуть на голое мокрое тело верхнее платье и выбежать из бани к тут же гремевшей по камням речке, и вода оказалась до того студеная, зимняя в еще осенней по времени речке, до того ледяная, что сразу пришло в голову: скоро начнется зима.

И зима действительно пришла сразу. Через неделю, через полторы выпал снег, все побелело, но в полях еще не успели убрать и заскирдовать хлеб, и вот для Лиды нашлось дело.

Возле лошадей, весь день возвращающихся назад и снова бредущих по кругу, возле молотилки и соломы с ней познакомился старик с чужим, словно приклеенным носом. И он спросил ее строго:

– А мужик-то твой где?

– Воюет, – ответила Лида.

– Ну а в письмах что прописывает? Командир он у тебя или кто?

И Лида подумала, стоит ли говорить, что она не знает, где муж, жив или нет, и что если он жив, то не знает, где она, и что нет и долго, наверно, не будет ей от него писем.

В это время протяжно, густо закричала высокая кирпичная труба в Краснокамске, казалось, она была рядом, но на самом деле до нее было девять верст.