– Кто мы? – рассмеялся тот же. – Разве не видишь, бабушка?

Пили они чай со своим сахаром, и хлеб ели со своим маслом и сыром, и сыр, видно, был не здешний, свой, германский, и резали они его толстыми ломтями как хлеб.

– А ты что, бабушка, не пьешь? Сыр пробуй. Сыр эстонский. В вашем кооперативе такого сыру нет.

Но старуха не притронулась ни к их сахару, ни к их сыру. Едала она, слава богу, за свои годы масла и видла (она говорила не «видела», а «видла») она в городе, что такое сыр. Нет, не надо ей чужого ни сыру, ни сахару, только пусть бы говорили на своем непонятном языке, зачем он говорит на нашем, пусть бы уж лопотал на своем.

Это были первые. Потом пришли и другие. Много, много их пришло, наверно с тыщу или поменьше. Расположились они в домах, у заборов поставили машины, укрыв их ветками, и все они были такие же, в коротеньких, словно в детских, сапожках, в штанишках и курточках в обтяжку, с серебряными и железными кольцами на пальцах, и в лицах их молодых было что-то мышиное, мелкое, неприятное. – Старуха чувствовала к ним легкую брезгливость и пугалась, когда они подходили к ней близко и трогали своими руками ее вещи. Она чувствовала непонятную брезгливость и страх. Страх и брезгливость к мышам были у них в роду по женской линии.

«Он, – думала старуха. – Он и есть».

Она, как и все, называла немцев «он». Колхозницы, говоря «он», имели в виду не только Гитлера, но и все его войско. Называя их «он», они хотели этим как бы подчеркнуть всю чуждость его, всю неестественность и враждебность всему, что любили, – своей земле и огородам, деревьям и небу.

Там, в лесу, в шалашах, когда она судачила про него с соседками, она не думала, что он такой. Он и эти безусые мальчишки в мышиного цвета мундирах, что-то лопочущие на своем языке и таскающие с огорода то лук, то огурцы, то репу, без стеснения оправляющиеся прямо посреди улицы, под окнами, когда для этого есть загуменки и овины, он и эти парни с женскими кольцами на пальцах, может быть украденными где-нибудь или насильно снятыми с девичьего пальца, – старуха представляла его другим, более представительным, что ли, или солидным.

Она смотрела на них, молчаливая, и презрительно молчала, когда они обращались к ней с вопросом, или притворялась глухой, когда они очень уж приставали.

Они расположились, как у себя дома, в ее избе, в избе у Носковых, у Родиных, во всех избах, подостлав под себя чужие тюфяки и беря всё, не спрашивая у старухи, как будто она была уж не хозяйка в своем доме. Ей стало скучно в своей деревне, огурцы поливать не хотелось – для чего поливать? Не хотелось подметать сор в избе – для кого подметать?