Дома, накормив ребят, Лида села за стол и стала смотреть школьные тетради.

Ах, сколько детской радости было в этих рисунках. И особенно на одном – уж не озорник ли, что выпустил воробья, рисовал это. Были изображены деревья, и на каждой даже маленькой ветке сидело по птице, и птицы, видимо, пели, весь лес, нарисованный на клочке бумаги, детский, неровный лес, забегающий за лист, весь лес был наполнен птичьим ликованием, и солнце тоже, как заяц, прыгало, бежало вприпрыжку по небу. Ах, сколько детской энергии было здесь на каждом листе, вырванном из тетрадки, сколько любви к речке и к домам, и даже к огородному чучелу в красной юбке, и даже к унылому железнодорожному зданию, где на одну минуту останавливались, да и то только пригородные, поезда.

Глава десятая

Глава десятая

Проходит неделя. Проходит месяц, и потом дни уже идут быстро, незаметно. Пройдет полгода, год, и покажется ей, что она жила здесь всегда и никогда отсюда не выезжала, как Сергеевна или племянница ее Настя, чей колоратурный голос за стеной произносит сейчас самые обыденные на свете слова.

И только этюд его: ива да Бушкинская баня, что писал он в начале лета и не закончил, только его этюд да дети с его глазами оба – Ваня и Галя – вот и все, что осталось от того, что стало прошлым, далеким, недостоверным.

Бородатый важный почтальон Петр Тихонович каждый день приезжает на колхозной лошади и стучит в стекло толстым пальцем. А ей нет и не будет письма от него.

Но есть нечто неизмеримо огромное, важное, заслоняющее прошлое и личное, это текущий день и все, что рядом: колхоз и поезда с танками, бегущие мимо ее дома, на запад, соседние деревни со смешными названиями: Грехи, Малые Шабунята, Стряпунята, Оверята, где она бывала уже не раз по общественным делам, старики-колхозники, которые здоровались с ней громко, хозяйственно, восьмидесятилетние, но еще крепкие, рыжебородые, с ртами, полными белых зубов, которым она читала по вечерам в избе-читальне рассказы Чехова, словно для того, чтобы услышать их густой, неторопливый, жизнерадостный смех. Есть нечто эпическое, несмотря на мелочи и мелкие хлопоты в текущих днях, с которыми сливаются душа и забота.

Утро начиналось рано. Уже Настя хлопала дверьми, а Сергеевна сидела в углу темного двора и доила корову.

По глубокому снегу, по круглым белым спокойным холмам шла Лида в школу. Горы отодвинулись, стали дальше оттого, что была зима. Они были облиты чем-то синим и ярко-розовым, словно краской, и вдруг ожили, заиграли, задвигались, – из-за леса, как на детском рисунке, выскочило солнце. Колечки дыма над трубами домов светились и блестели, как иней. Потом на железнодорожном полотне показался поезд и закрыл паром небо и лес на той стороне полотна. А там дальше, в середине леса, была видна кирпичная труба ЗакамТЭЦ, и вдруг она закричала густо, протяжно, и Лида успела дойти до крыльца школы, прежде чем замолчала труба.