Есть далекие страны и города, о которых взрослые, даже интеллигентные люди, знают из книг, читанных в детстве, есть милая детская наука география и красивые слова – Ориноко, Гималаи, Замбези, и так далеки и во времени и в пространстве эти реки, города и страны, отодвинутые от быта и ежедневной заботы куда-то в память, что кажется иногда взрослым людям, что эти страны выдумал Жюль Верн, Майн Рид или Стивенсон, что их никогда не было и нет. Но Лидино детство прошло в деревне без детских книг, и эти красивые и трудные для нее названия она узнала уже девушкой в рабфаке, заучивая их вместе с геометрией и алгеброй. И все же было странно в середине зимы рассказывать детям о жарких странах, о деревьях, совершенно непохожих на наши деревья, и как жаль, что в Молотове не было Ботанического сада, а то можно было бы детям эти деревья показать.

Неуверенно прозвенел звонок. Дети шумно выбежали из класса на перемену, дверь то и дело открывалась, и входившие с улицы приносили в школу снег на валенках, стужу, и стало сразу неуютно, холодно. Ходила по коридору и заглядывала в классы заведующая Елизавета Маврикиевна, останавливала школьников и делала им внушение. И Лиде было неловко и неприятно, словно Елизавета Маврикиевна делала выговор не школьнику или школьнице, а ей самой и ей самой глядела в глаза своими светлыми мальчишескими глазами.

Дети на уроке произносили географические названия далеких городов и рек по-своему, с местными интонациями, девочки мелодично, мальчики грубоватыми, простуженными голосами, и оттого эти реки и города, острова и озера становились близкими, даже знакомыми, словно они были здесь, где-то возле Оверят, Стряпунят или Курьи, и до них легко доехать на пригородном поезде.

И вот в эти минуты в середине урока иногда останавливалось сердце у Лиды от страшной тревоги, и она смотрела на школьников и школьниц, на их белобрысые головы и быстрые глаза, ведь в эти минуты и часы где-то под Москвой решалась их и ее судьба.

Уже по начавшим синеть холмам возвращалась Лида из школы домой к Сергеевне, к Ване с Галей, ждавшим ее.

А по дороге скрипели сани, колхозницы везли сено или сидели в пустых, быстро несущихся навстречу Лиде дровнях, возвращались с рынка из Краснокамска. Дорога была узкая, свернуть было некуда, и Лида то и дело проваливалась в глубокий не по-декабрьски тяжелый снег, и незнакомые колхозницы, видно из далеких деревень, смотрели на Лиду с каким-то пристальным интересом. От мороза у Лиды слипались ресницы, как в детстве сразу после сна утром, и снежное поле, и дорога были то близко возле самых ресниц, то далеко, уходили куда-то, отодвигались вместе с горами и лесом, округло, как волчьи глаза, горели вечерние окна в далеких от темноты избах. И детское, зябкое чувство охватывало на миг Лиду, что дорога, уже почти не видная, уведет ее куда-то в сторону от деревни, в незнакомые места, в лес.