Возвращались. Все стало далеким: красный закат, и деревья, и особенно кирпичная труба ЗакамТЭЦ.

Речка неслась под жердями. Из воды выступали белые камни. Лида крепче прижала Галю и подумала: «Если закружится голова, надо прыгать, лучше прыгнуть с ребенком, чем упасть».

Ваня ждал на том берегу. Ему показалось, что за кустом стоит волк.

– Волки бегают только зимой.

– А летом они где?

Лида промолчала. Она и сама не знала, где летом волки. Наверно, убегают дальше в лес.

Легкий, как кузнечик, стук прыгал в кустах и отдавался в сердце. На траве, подложив под себя ноги, сидел Парфен Иваныч и, поплевывая на молоток, отбивал косу.

– Здравствуйтя, – сказал он.

– Не здравствуйтя, а здравствуйте, – чуть по привычке не поправила его Лида. И рассмеялась от стыда.

Парфен Иваныч поглядел на нее своими увядшими, как смородина на рынке, глазами.

– Много? – Подошла, вихляя туловищем, тетя Дуня и заглянула в туяс. – Мало-то как. И пирога испекчи не с чего будет.

Было еще не темно. Но Лида уже зажгла лампу. Уложила детей спать, а сама хотела почитать. На столе лежал толстый том Харди «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», привезенный Елоховым из краснокамской библиотеки по записке Лиды. Свет лампы упал на стену. Осветился этюд. Гаврилкинский сруб и сам Гаврилкин, уже поднявший бревно, чтоб его положить на другое. И словно в первый раз за все эти два года Лида увидела этюд. Все сразу было тут: и день, когда они шли вместе, последний день, и плач ночной птицы, и как он, вихрастый, ушел, исчез – неужели же навсегда. Только этот день, как будто не было у нее с ним тысячи других совместно пережитых дней.

Лида дунула в стекло, лампа потухла. Но даже в темноте, неплотной по-летнему, был виден, правда смутно, этюд. Лида вышла на улицу, села на скамейку. Земля остыла и слегка холодила пальцы голых Лидиных ног.

Где-то близко уже стучал поезд и, пыхтя, тяжело пробежал. Окна в вагонах были открыты и ярко, по-летнему, освещены. Поезд пробежал на запад, скорее всего, в Москву. И Лида подумала: он так и пойдет почти до самой Москвы с освещенными окнами. Фронт уже от Москвы далеко.

У Парфена Иваныча в избе напевал патефон. Голос был мужской, но мягкий, и оттого, что слова были на другом, незнакомом языке, они казались лиричней, чем были на самом деле.

Неслышно подошел председатель колхоза Елохов, тихо поздоровался и попросил разрешения сесть рядом.

Долго сидели молча. Потом Елохов кашлянул и спросил:

– А книжка интересная, Лидия Николаевна, которую я привез вам из Краснокамска?

– Еще не читала.

– Про что в ней написано? Мне ее сначала не хотели выдавать на том основании, что далеко и задержите. Да я их убедил, что вы прочтете за пять дней.