Харви беспокойно заворочался на своей койке.

– А я молю Бога, чтобы вы распрощались со мной.

– Ухожу уже! – провозгласил Джимми. – Прямо сейчас ухожу. Вижу, тебе плоховато. Просто хотел засвидетельствовать свое почтение и сказать, что всегда готов помочь. Чесслово, готов. И не суди по моей внешности, паренек. Ну да, нынче я на мели. – Он помолчал, важно поправил фальшивую булавку в галстуке. – Но это временно, точно. У меня лучшее дельце всей жизни затевается. Ну ты понял, с профессором. Крупное дельце. Твой добрый друг Джимми К. нагребет деньжат.

Он сделал такую впечатляющую паузу, что Харви волей-неволей вынужден был взглянуть на него. И, обнаружив на лице гостя обезоруживающую улыбку, замялся. Этот старый потрепанный искатель приключений излучал столь неотразимое лукавое обаяние, что злые слова замерли на языке Харви. Пару секунд они смотрели друг на друга. Потом Коркоран встал.

– Ну пока, – беззаботно пробормотал он. – И не забудь, что я тебе толковал насчет старика Джимми. Скажи только слово – и он протянет руку помощи.

Он ринулся к двери, сдвинул набекрень шляпу, кивнул напоследок и гоголем выступил из каюты с довольным видом человека, выполнившего долг по отношению к себе и соседу. Тихо напевая, прошелся по палубе, ища взглядом мамашу Хемингуэй. Ей-богу, до ужина как раз столько времени, чтобы успеть глотнуть портера и мирно перекинуться в картишки.

Оставшийся в каюте Харви прижался лбом к холодному латунному бортику койки.

Как, подумалось ему, пережить эти человекоподобные проявления доброты? Это типичное для ирландцев стремление с бестактным дружелюбием поддержать ближнего? Совершенно безумная ситуация. Он снова нервно заворочался под узкой простыней, отчаянно мечтая заснуть.

На целых полчаса его оставили в покое.

А потом вошел Траут, неся в руке начищенный медный кувшин с горячей водой. Лицо его выражало неуверенность и испуг. Бережно пристроив кувшин на полу, он мягко произнес:

– Может, я распакую ваши вещи, сэр?

Не открывая глаз и не поворачивая головы, Харви буркнул:

– Нет.

– Может, принести вам ужин, сэр?

– Нет.

– Что еще я могу сделать для вас, сэр?

По соседству заверещал граммофон, из-за переборки в десятый раз за день раздалось «Расцелуй меня». По лицу Харви пробежала судорога боли. Назойливая мелодия, сентиментальная и слащавая до тошноты, заставила его содрогнуться. Утратив остатки самообладания, он вскочил.

– У меня раскалывается голова. Попросите их… попросите их ради всего святого выключить этот граммофон!

Наступила краткая пауза, будто кто-то лишился дара речи, в глазах Траута мелькнуло смятение, и музыка внезапно прекратилась – казалось, кто-то рывком снял иглу с пластинки. Тишина, столь неожиданная, что она показалась гнетущей, длилась до тех пор, пока Траут не произнес боязливо: