Сьюзен молча и почти тоскливо взглянула на него, на щеках ее проступили алые пятна тревоги. А потом с порывом ветра в иллюминатор ударил водоворот дождя, и с палубы донеслись смех и восклицания. По трапу быстро простучали чьи-то ноги, и в дверь кают-компании вбежала Мэри. Ее туфли были забрызганы водой, в растрепанных волосах посверкивали, как жемчужины, дождинки.

– Дождь идет, дождь идет, – пропела она. – Свистать всех вниз!

Следом за ней в кают-компанию вошли Элисса, Дибдин и Коркоран.

– Боже правый, – сказал Дибс, шагая враскачку, как бывалый моряк, – вот это шквал! Внезапный, как… как не знаю что.

Элисса, отряхнув лацканы пальто, уставилась на Трантеров.

– Вы тут пели, – громогласно объявила она. – Это ужасно забавно. И фисгармония… очень, очень мило. Вы жмете ногами на эти штучки – педали, верно? Но не надо останавливаться. Вы должны нас развлечь. Чудесно! Просто очень даже восхитительно! – Проскользнув мимо остальных, она уселась на длинный бархатный диванчик и изобразила вежливое ожидание.

В воздухе мгновенно разлилось ощущение неловкости, но, хотя краска еще не сошла с лица Сьюзен, голос ее прозвучал твердо.

– Мы пели для Создателя, – отчеканила она. – Мы не относимся в этому как к развлечению.

Элисса нахмурилась в деланом недоумении.

– Ну неужели вы не можете что-нибудь спеть? – запротестовала она. – Я хочу сказать, разве нельзя развлечь и вашего Создателя, и нас одновременно?

Дибс издал свой обычный смешок, но глаза Сьюзен потемнели, а губы побелели. Казалось, она не в силах найти слова для ответа. Но тут заговорил Роберт.

Глядя прямо на Элиссу, он произнес:

– Я спою для вас, миссис Бэйнем, раз вы просите. В конце концов, мы не настолько невежливы. Я спою что-нибудь из того, что может вам понравиться. И полагаю, Бог тоже был бы не против это услышать.

Он развернулся с безотчетной, едва заметной церемонностью и вполголоса сказал несколько слов, обращаясь к сестре, которая сидела прямо, застыв как изваяние. Целых десять секунд все думали, что Сьюзен не пошевельнется, но потом она покорно сникла, положила руки на клавиатуру и начала играть. Это был негритянский спиричуэл «Все дети Божьи», и, когда по салону разлился мелодичный дискант дешевой фисгармонии, Роберт запел.

Он обладал хорошим голосом – его баритон слегка гудел на низких нотах и вибрировал на высоких, тем не менее был богатым и звучным. Распахнув глаза и напрягая горло, Роберт очень старался петь как можно лучше, от этого исполнение было излишне эмоциональным, даже театральным. Но его манерность не смогла разрушить трогательную красоту мелодии, отдававшейся эхом в тесном пространстве и летящей прочь, чтобы окончательно раствориться на просторах катящего свои волны моря.