– Я не в восторге от здешних пассажиров, – провозгласила она внезапно и без видимого повода. – И совсем не в восторге от этой миссис Бэйнем.

Он помолчал, опустив глаза на белые накрахмаленные манжеты, аккуратно выглядывающие из-под рукавов сюртука и застегнутые на простые золотые запонки.

– Ах нет, Сью, – возразил он странным, делано естественным тоном. – Я бы сказал, по поводу нее ты ошибаешься. Я чувствую, в ней есть что-то доброе… великая способность делать добро.

– Она потешается над нами, Робби. Насмехается над всем, даже над Богом.

Он неодобрительно сжал ее плечо своей крупной белой рукой и процитировал:

– Да не хулится ваше доброе[32]. Полагаю, Сьюзен, нам не подобает критиковать других людей.

– Ты испытываешь к ней интерес, – быстро проговорила она. – Я это чувствую.

Роберт не стал отрицать.

– Признаю, Сьюзен, я испытываю к ней интерес, – произнес он, спокойно глядя сестре в глаза. – Но только потому, что хочу спасти ее душу. Вспомни, в прошлом я имел дело со многими женщинами. И что же? Разве я когда-нибудь дал тебе хоть малейший повод усомниться во мне?

Это было правдой. Он сталкивался со многими женщинами, откликавшимися на его духовный пыл с благоговением, которое он благодушно привык воспринимать как должное. Но ни на кратчайшее мгновение у него не возникали по отношению к ним чувства, заслуживающие хотя бы тени упрека. Симпатии Роберта целиком были на стороне его самого, Бога и сестры.

Рожденный в набожной семье из Трентона, он был одним из тех индивидуумов, которым, казалось, с ранних лет предначертана пастырская стезя. Его отец Джозайя Трантер, неудачливый лавочник, не добившийся преуспеяния мелкий пекарь, бородатый приверженец церкви единства седьмого дня, заквашивал свои хлеба при помощи Книги Левит. Даже от выпекаемых им пончиков несло затхлостью и высокой моралью. Мать, которую звали Эмили, ревностная христианка, происходила из почтенного рода Конкорд. Она была тихой и доброй, сносила постоянные неудачи супруга с похвальным терпением и стойкостью. Ее счастье заключалось в детях, к Роберту же она питала особо страстную привязанность, скрытую за маской невозмутимости. И Роберт действительно заслуживал глубокой преданности. Он рос обязательным, разумным, от природы прилежным мальчиком, не был склонен к проказам, и когда гости, погладив его по голове, спрашивали: «Ну что, сынок, кем ты хочешь стать?», отвечал совершенно искренне: «Я буду проповедовать Евангелие». Его возвышенное намерение с радостью взращивали и поощряли. Заезжий пастор, гостивший в доме пекаря, даже написал о нем брошюру под названием «Спасен в юном возрасте девяти лет». Таким образом, он рано познал пыл спасения.