Он взял ее теплую маленькую ладонь, сердце сжалось от невероятной боли.

– Я не пойду провожать баркас, – произнес он заплетающимся языком.

– Нет… не ходите.

Боль в сердце вынудила его дать ненужное пояснение:

– Другие… они будут там.

– Да.

– Так что это… это действительно прощание.

Мэри эхом повторила последнее слово, будто оно ее ужаснуло. Постояла еще секунду неподвижно и сиротливо, а потом вся пустота необъятного пространства поднялась волной и нахлынула на Харви. Ее рука уже не касалась его руки, ее блестящие глаза больше не всплывали перед ним навязчивым видением. Она ушла.

Он безучастно опустился на кушетку и обхватил голову руками, словно не находя сил посмотреть в лицо реальности. Он не видел, как лодка отошла от судна и заскользила обратно, к затянутому туманом берегу. Никогда прежде Харви не чувствовал себя таким одиноким – одиноким до ужаса. Ведь он долго жил настоящим отшельником, абсолютно не осознавая этого. А теперь все эти годы уединения прокатились по нему единым, вырвавшимся на свободу шквалом неослабевающей, невыносимой боли. Он увидел себя со стороны – сурового, чужого для всех, не обладающего даром дружбы, неспособного внушить любовь. Злая судьба оторвала его от работы, сделала парией на этом судне, пригнала к незнакомым берегам, где он на мгновение остановился, будто на пороге новой жизни, и душа его затрепетала от удивления и восторга. Но удивление умерло, мгновенный восторг рассеялся, и на этом корабле – орудии и символе его судьбы – он в унынии возвращался тем же путем, каким пришел сюда. От ужасной, нарастающей горечи сдавило горло. Сверху на него обрушился топот ног по палубе, слух резанули выкрики отдающих команды и тяжелый скрежет напрягшейся лебедки, неустанно накручивающей канат якоря на барабан. Но он ничего не слышал, сидя в каюте, и полными смертельной тоски глазами смотрел прямо перед собой.

Дождь усилился, пронизывая серый промозглый воздух, с унылой монотонностью капая с мокрых вант. Неожиданно с океана налетел ветер, его внезапные шумные порывы требовательно толкали судно к берегу, увенчивая волны гребешками лопающихся пенных пузырьков.

Кричали и плакали морские птицы, кружили и ныряли, кружили и ныряли, снова и снова, потерянные и одинокие. Опустошенностью, а еще одиночеством и забвением веяло с беспросветного неба. Возможно, завтра выглянет солнце и легкий бриз запляшет над расцвеченной яркими красками землей, но сейчас, когда «Ореола» билась боками о тяжелые волны открытого моря, там, позади, царила лишь печаль и трагическая безысходность. Корабль, сражаясь с волнами, уходил прочь. Прочь.