Преисполнившись священного рвения, он схватил тряпку и набросился на жирную кастрюлю, легкомысленно затянув следующее:

Он все еще наводил лоск, когда, пять минут спустя, открылась дверь и вошла Сьюзен Трантер. Взглянув на ее лицо, Джимми перестал улыбаться и застыл посреди кухни. Полный радужных надежд, которые так легко поднимали ему настроение, он забыл – конечно, совершенно забыл! – о печальных обстоятельствах, что привели его сюда, и сейчас внезапно вспомнил об этом. Его лицо комично погрустнело, он огорченно пощелкал языком, браня себя за непростительную небрежность, помолчал и наконец спросил:

– Ей… ей хоть чуток полегчало… нашей леди… наверху?

Сьюзен безмолвно покачала головой. Она была бледна, глаза и губы словно окаменели. Она напоминала ожившую статую, и казалось, намеренно держалась прямо и чопорно, решительно скрывая от посторонних глаз бушующую внутри борьбу.

– Ты устала, – сказал Джимми, пододвигая ей стул. – Выглядишь измотанной. Сядь и отдохни. У меня тут есть малость бульона, подкрепись.

Она снова покачала головой:

– Схожу возьму свои вещи. И с братом надо повидаться. А после… после вернусь. – В этих нескольких, неторопливо произнесенных словах прозвучало такое острое предчувствие необратимого конца, что они тронули сентиментальное сердце Коркорана.

– Ну-ну, перестань, – продолжил уговаривать он. – Просто дай отдохнуть ногам. Кому это повредит? И если не хочешь супа, скажи только слово, я в два счета подам тебе кофе.

Сьюзен не села. Но и не ушла. Она стояла, глядя на него застывшими измученными глазами. Затем, словно ее принуждала некая сила, которой невозможно сопротивляться, холодно произнесла:

– Ей не лучше. Ей хуже, намного хуже.

Джимми бросил на нее быстрый взгляд, потом отвернулся, задумчиво поглаживая подбородок.

– Почему ты молчишь? – спросила она подавленно. – Я сказала, что ей хуже. Начинается желтуха. Заражение очень сильное. Она не в себе, бредит о какой-то чепухе: садах, фонтанах и ее… – голос внезапно утратил все живые нотки, – ее фрезиях.

– Что ж, мне жаль, – угрюмо пробормотал Джимми. – Прямо-таки ужасно жаль это слышать.

– Жаль! Для жалости есть все причины! – Она повысила тон, и ее голос задрожал. – Я не думаю, что она поправится. Я чувствую – она умрет. У меня появилось ужасное ощущение, – все выше и выше взлетал ее голос, – что это смертный приговор. Смерть витает в воздухе. Разве ты не чувствуешь, как она летает по всему дому, будто на крыльях? Наваливается тьма и огромное несчастье. Она лежит там, наверху. И он сидит с ней. И все это время я думаю… – Она осеклась. Простоватое лицо внезапно скривилось, она захлебнулась словами.