15
15
Утром второго мая Ракель вдруг пришла в голову история, которую ей не раз рассказывала мать. Ракели тогда было лет семь-восемь, но все подробности истории она помнила прекрасно. Уже подростком она изложила её в тетради, в которой записывала связанные с матерью воспоминания и события.
Сесилии было пятнадцать, и она поехала со своим отцом-хирургом в полевой госпиталь, устроенный в бедной деревне под Аддис-Абебой. Доктор Викнер утверждал, что его детям полезны контакты с реальностью, причём не только столичной, но и деревенского разлива.
Они отбыли из Аддиса в четыре утра. Стояла кромешная тьма, чаша лунного серпа повисла над горным гребнем на востоке. Скоро должен был раздаться вечный аккомпанемент рассвета – лай собак и жалобные голоса мулл. Укрывшись от холода пледом, Сесилия зевала на сиденье джипа. Шофёр был уставшим. Акушерка была уставшей. Но доктор Викнер был, как на зло, чрезвычайно бодр и всю дорогу разглагольствовал о множественных изъянах эфиопского здравоохранения на языке амаринья, совершая как минимум одну ошибку в каждом предложении и сглаживая все взрывные согласные.
Они ехали несколько часов и наконец прибыли в маленькую деревню. Сесилия, одетая в белый халат, ассистировала во время операции наравне с остальными. На операционном столе лежала, наверное, её ровесница. Сильно истощённая, слишком узкий таз, чтобы ребёнок мог родиться сам. Сесилия тихонько перешёптывалась с роженицей о разных бытовых вещах, что успокаивало и служило отвлекающим манёвром. То, что белая девушка свободно говорит на местном языке, всегда вызывало удивление.
– Когда мы вернёмся в Швецию, у тебя больше не будет шанса поучаствовать в чём-либо подобном, – сказал потом Ларс Викнер, снимая забрызганный кровью халат.
– В Швецию? – переспросила Сесилия.
– Мы уезжаем в июне, – ответил отец. – В Гётеборг.
– Но мы же потом сюда снова приедем?
– Нет, чёрт возьми, нет. Хватит с меня этого дерьма.
Таким образом Сесилию известили о том, что она уезжает оттуда, где выросла, в страну, которую домом называли только родители. Ничего не ответив, она вышла во двор. Вокруг деревни простирались холмы. Везде росли акации, тёмная зелень контрастировала с жёлтой выжженной землёй. Высокое чистое небо, осторожное тепло тонких солнечных лучей. Через несколько месяцев должны пойти дожди, а потом наступит настоящее лето с его удушающей жарой, но пока прохладно и сухо.
Не глядя по сторонам, она побежала прямиком в буш [95].
По вторникам и субботам Сесилия тренировалась в беговом клубе, где долгое время была одной из самых слабых. Самой сильной была её подруга Рахиль, которая тоже ходила в английскую школу. Как газель, легко и свободно, она бегала по стадиону, едва касаясь ногами земли. Когда бежала Рахиль, её тело просто радовалось тому, что оно существует. Ей не нужно было напрягаться, бег был внутри её тела – как у некоторых певческий голос. Но у подростка Сесилии Викнер такого дара не было. При неплохих данных – телосложении, как у масаи, и упорстве – бегать так же легко, как, скажем, рисовать, у неё не получалось. Она отставала, натирала мозоли, у неё болели мышцы, горели лёгкие, и даже на коротких дистанциях она приходила последней. Никто от неё ничего не ждал, она же была