Когда Мартин открыл дверь, она не отреагировала и заметила его, только когда он уже вошёл.

– Ты, что, не видел табличку? – спросила она. – Там написано: «Стучите, прежде чем войти».

– Я стучал. Но, наверное, в берушах не слышно.

Ракель пожала плечами, для её семилетнего тела это движение было слишком велико.

Раздался крик отчаяния из преисподней. Элис. Ракель заткнула уши, а Мартин вышел помочь жене.

Для всеобщего блага Ракели позволили проводить выходные у родителей Мартина.

Мартин воспринимал эти уик-энды как практику ориентированного на ребёнка гедонизма в тренировочном лагере под девизом «Обгони сверстника в развитии». У бабушки с дедушкой работали «ТВ3» и «Пятый канал», что предполагало новые детские программы, гораздо более интересные чем те, которые Ракель смотрела дома: здесь мелькали яркие и разноцветные мультипликационные вселенные, непробиваемо непонятные для взрослого человека. Кроме того, они обзавелись видеомагнитофоном и записывали интересные передачи, которые Ракель пропускала в будни. Через десять минут после того, как он привозил дочь к своим родителям, она впадала в транс перед «Моим маленьким пони» («…приключения с нетерпеньем ждёшь и волшебство в себе несёшь, милая пони, давай скорей с тобой дружиииить…» – вот этот дикий напев потом ещё долго раскалывал на части его высушенный бессонницей мозг). Что бы на это сказала Сесилия? Сесилия бы нахмурилась, потому что в своём эфиопском детстве она никогда не испытывала на себе колдовскую силу телевидения. Но зачем лишний раз её беспокоить? К тому же Биргитта брала внучку в библиотеку, а по вечерам читала ей вслух «Джейн Эйр». Аббе взаимодействовал с Ракель преимущественно так: сажал её в машину и вёз на Свеаплан в кондитерскую, а на обратном пути они заезжали в магазин с видеокассетами. Но он же учил её решать кроссворды и играть в шахматы, периодически позволяя выигрывать. А ещё у них была игра: Ракель раскручивала глобус и с закрытыми глазами останавливала его, а Аббе рассказывал историю о том месте, куда ткнул её испачканный шоколадом пальчик. За возрастным цензом этих историй он не особенно следил, возможно, потому что сам нанялся на судно, едва достигнув шестнадцатилетия. А Мартин подчас ощущал нечто похожее на зависть – ему отец не рассказывал о трансвестите из Антверпена, и уж точно не когда ему было семь.

Одним воскресным вечером он пришёл за Ракелью, все увлечённо играли в бридж. Четвёртой была тётя Мод.

– Ты так рано? – спросила Биргитта и дала карту в масть. Мод посмотрела на него поверх огромных очков, которые были в моде лет десять назад: