– Трудно складывать общую картину из разрозненных впечатлений, – заметил Мак. – Видишь, какого-то парня ранили, фермера, вроде Андерсона, разорили, или глядишь, как коп давит еврейскую девушку, и думаешь: какого черта, какой во всем этом смысл? А потом вспоминаешь о миллионах голодающих – и все опять становится на свои места и делается просто и ясно. А уже одно это кое-чего стоит. И все же приходится постоянно прыгать, сопоставляя картины. Думал ты когда-нибудь об этом, Джим?

– Не сказать, чтобы думал. Не так давно я видел, как умирала мать, кажется годы и годы прошли с тех пор, хотя было это не так уж давно. Она так мучилась, что даже не захотела видеть священника. Думаю, в ту ночь во мне словно выгорело что-то. Мне жалко Андерсона, а потом думаешь: какого черта! Тут жизнь отдаешь, а он с амбаром расстаться не может!

– Ну, знаешь… для многих из этих парней собственность важнее жизни.

– Сбавь скорость, Мак, – попросил Джим. – Куда ты торопишься? Мне тяжело так идти.

Мак слегка замедлил шаг.

– Я так и думал, что он жаловаться в город ходил, и хочу вернуться, прежде чем начнется заварушка. Не знаю, как поступит шериф, но, думаю, он будет рад нас расколоть.

Они молча шли по мягкой темной земле в дрожащей тени деревьев.

Выйдя на открытое место, оба замедлили шаг.

– Но пока что, во всяком случае, ничего не произошло, – заметил Мак.

От печек медленно поднимался дымок. Джим спросил:

– Где сейчас ребята, как ты думаешь?

– Наверно, отсыпаются с похмелья. Нам тоже неплохо бы поспать. Ночью, может, и не придется.

Их встретил Лондон.

– Все в порядке? – осведомился Мак.

– Все как всегда.

– Что ж, я оказался прав. Андерсон ходил в город просить шерифа выкурить нас отсюда?

– Ну и?

– Пока повременим. Не говори ничего ребятам.

– Может, в этом ты и оказался прав, – сказал Лондон, – но вот в том, что ребятам будет что жрать, ты ошибся. Вычищено все до последнего. Даже капельки фасоли не осталось. Я для вас пару котелков сберег, в моей палатке стоят.

– Может, и не придется нам больше трапезничать?