Что, собственно… все, закончен разговор с Ермолаем, давно, собственно, закончен, еще в самом начале, когда он, не таясь нисколько, признался: да, занимал, да, должен. Этого ведь лишь они и хотели — чтобы он подтвердил, а уж остальное… остальное было необязательным,не удержались от нравоучений, от сопутствующих, так сказать, вопросов…

— Что, Рома, посмотрим футбол? — спросил Евлампьев.

Ермолай стоял какое-то мгновение неподвижно, затем поднял руку, провел ладонью по одной щеке, по другой, постоял еще и повернулся.

— Нет, я поеду, — сказал он, по-прежнему старательно обходя глазами Евлампьева с матерью.Второй тайм посмотрю.

— Ой, я тогда тебе манника с собой дам,вскочив с дивана, метнулась на кухню Маша.— Подгорел, правда, но я его обскоблила,— кричала она уже с кухни, — и ничего, а по вкусу — так тает, любишь ведь манник.

Ермолай прошел мимо Евлампьева в коридор, в прихожую и сказал оттуда с резкостью:

— Нет, мам, не надо мне ничего, прошу тебя.

— Ну почему же уж не возьмешь, ну немного-то? — с ножом в руке вышла из кухни Маша.

— Да нет же, ну нет, ну не надо же!..моляще воскликнул Ермолай и взглянул на нее, взглянул на Евлампьева и судорожно и кособоко как-то дернул головой. — Пощел я.

Дверь он распахнул слишком широко и слишком снльно дернул ее обратно — она влупилась в косяк с такою силой, что повсюду по квартире зашуршало, посыпалось под обоями, и в комнате с громким треском обвалился со шва на потолке кусок штукатурки.

— Ты знаешь, почему он назанимал столько? — Евлампьев сел было на диван смотреть футбол, но глаза не глядели на экран, уходили от него, и он поднялся, прошелся по комнате, остановился у стола и стал, сам не замечая того, барабанить по нему пальцами.

— Он ей не говорил, что не работает.

— Ты думаешь? — недоверчиво оглянулась на него с подоконника Маша. Она подтащила к окну стул, взобралась с него на подоконник и провожала сейчас взглядом идущего двором Ермолая.

— Точно, точно. Девятьсот поделить на шесть — сто пятьдесят. Как раз его прежняя зарплата с премиями.

— О, идет как! — с сокрушенностью проговорила Маша. — Как пьяный. Чуть прямо в канаву не свалился.

Евлампьева это ее замечание заставило улыбнуться:

— А он в мать. Мать в ней любит купаться.

Маша его недослышала или не поняла.

— Когда уж трубы прокладывать будут, чтобы не ходить тут, как по стройке…— сказала она.

Ответа на эти ее слова никакого не требовалось, и Евлампьев промолчал, Маша вздохнула, нащупала ногой стул и слезла с подоконника.