— А что дети…— Евлампьеву сделалось не по себе от ее слов. Они — как бы по некоему негласно свершившемуся сговору — избегали говорить о том неминуемом, что рано или поздно, и не в таком уж отдаленном будущем, должно было случиться с ними, а если уж приходилось говорить — то никогда напрямую, и вот Маша сказала впервые… — Что дети, — еще раз проговорил он, беря себя в руки.Если б мы им миллионы оставили… А двести рублей или ничего — невелика разница.

— Ну, так хотя бы уж, я говорю, на похороны. Чтобы уж как положено…

— Да ладно, ладно, — крепко прижал ее локоть к себе Евлампьев.— Распереживалась. Будто мы уже завтра… Поживем еще. Поживем — и накопим.

— Накопим…— повторила за ним Маша. — Именно что вот копить теперь.

И воскликнула неожиданно, видимо, лишь сейчас до нее дошел наконец смысл тех его слов: — А ведь в самом деле, если бы вдруг на других напали, а? Выходит что ж, действительно радоваться надо?

— Так а я тебе о чем?! — теперь Евлампьев не принуждал себя к смеху, и хотел бы удержаться — не удержался б.

— Ну да, — помолчав мгновение, сказала Маша с недоумением.

— Выходит, надо радоваться. — Она остановилась и посмотрела на Евлампьева.Тот случай, когда, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Так?

—Так.

— Ага… Ну что ж. — Она снова вздохнула, повернулась, и они снова пошли, и снег снова ясно и морозно, с веселым полвизгиванием заскрипел под ногами. — Буду тогда так и считать.

2

Морозы заворачивали все круче. По ночам красный спиртовой столбик в термометре между черными штрихами делений опускался до тридцати восьми, тридцати девяти, утром он начинал карабкаться вверх, одолевал одно деление, другое, третье, но выше тридцати ни разу не взлезал, и дни тоже стояли вымороженно-студеные, со звонко-сухим воздухом, с безоблачным, тонущим в льдисто-сизой дымке небом.

Рефлектор в будке уже не осиливал этой температуры, только тяжелил воздух, не нагревая его, и Евлампьев ходил теперь торговать в валенках, в ватнике под пальто, в поддетых под брюки двоих кальсонах.

Торговля шла бойко, выручка поднялась против прежнего в несколько раз — покупали новогодние открытки, кто по две, по три, а кто целыми пачками, и кассирша в сберкассе, принимая от Евлампьева наторгованные деньги, пошучивала, ставя на квитанции печать:

— Это, я понимаю, доход. В руки взять приятно. Чувствуешь, что не напрасно работаешь.

В понедельник, за неделю до Нового года, давали аванс. К авансу было приурочено предпраздничное собрание: отправляли всех, кто получил деньги, в комнату начальника отделения, в комнату кто-то натаскал уже стулья, и оставалось только усесться. Начальник отделения, начальница точнее, — пухлая, с высокой продавщицкой прической, с маслено-властными маленькими глазками дама — сделала доклад о годовой работе отделения, сообщила о достижениях, остановилась на недостатках, Евлампьев не вслушивался во все эти называемые цифры — ему было неинтересно. Кому-то, может быть, кто проработал в отделении достаточно долго, они что-то и говорили, ему они не говорили ничего.