— Не признаешь, что ли? — понял мужчина. И проговорил тем же исполненным снисходительного превосходства голосом: — А я еще с ним секретами мастерства делился!..

А, осенило Евлампьева, это же тот… как его?.. Владимир Матвеевич, рядом тогда сидели на собрании в «Союзпечати» и вместе шли с него.

— Не узнал, простите,— виновато развел он руками, пытаясь, чтобы разочарование, всплеснувшееся в нем вслед узнаванию, не отпечаталось на лице. — Другая обстановка, неожиданность… у меня так часто случается.

— Тоже, значит, участник? — ничего не отвечая на его извинение, спросил Владимир Матвеевич.

— Да вроде…

— Что значит — вроде? Или вроде, или невроде, альтернативы, как говорится, нет. Сколько из четырех отдал ей, сволочи?

— Да немного, — Евлампьеву вдруг сделалось стыдно того своего срока, который он был на фронте, Так вот, когда один на один с собой — вроде вполне бы с тебя хватило и недели. а на виду всей этой очередн, в которой не было никого, кому бы не довелось…

— Ну, сколько немного? — спросил Владимир Матвеевич.

— Да месяца четыре так…

— Тю! Значит, не полный котелок съел.

В военкомате было тепло, тулуп, хотя и расстегнутый, со спины, видимо, ощутимо пригревал, и бильярдно-круглая лысина Владимира Матвеевича потно поблескивала, и поблескивали в счастливом, благостном оживлении льдисто-голубые глаза.

— Я вот как в тридцать девятом начал с финнами хлебать, так и хлебал до дна. В Берлине не пришлось, но уж в Будапеште…

— В самом Будапеште? А где там, в каких войсках, у кого? — радостно вмешался в их разговор, поднимаясь со стула, тот худой, за которым занял Евлампьев.

Владимир Матвеевич ие успел ответить — дверь комнаты открылась, оттуда вышла, с эдакой сомнамбулической улыбкой разглядывая умещавшуюся у нее на ладони зеленоватую бумажку, моложавая женщина с тщательной парикмахерской прической, и он вскочил, распахнул дверь в полный раствор — и захлопнул ес за собой.

— Ну-у, так уж пыхнул, прямо так, думаешь, тут тебе и однополчанин попадется! — сказал кто-то поднявшемуся худому.

— В порядке все? Выдали? А вы волновались! — в несколько голосов проговорили со стульев женщине.

— Да, а как же!..— не вполне понятно, о чем — о том ли, что не имели права не выдать, о том ли, что невозможно было не волноваться, — довольно ответила женщина и пошла по коридору.

— Садись, в ногах правды нет,позвали Евлампъева со стульев.

— Посидишь, авось высидишь,добавил кто-то другой.

— Как наседка,— прибавил третий.