Евлампьеву стало весело. Старые мужики, кто не старый, так пожилой, а точь-в-точь то окопное, никого не щшадящее, жестокое зубоскальство, когда всем им было чуть ли не на сорок лет меньше…

— Да посижу, конечно, — сказал он со смиренностью, не решившись ответить, как просилось: «А чего высиживаете? Стульчаки?» — ввяжешься — навалятся на тебя всем скопом в свое удовольствие и так накостыляют, что потом не поднимешься: дело проверенное…

Он сел, расстегнул пальто, снял шапку и прислушался к прервавшимся с его приходом и сейчас мало-помалу снова завязывающимся разговорам вокруг.

Говорили о том, о чем и должны были говорить в этом коридоре, собравшись по такому поводу: кто где служил, кто был командующим фронтом, армией, не особенно слушали друг друга, каждому хотелось сказать прежде всего о своем — в каких боях участвовал, что оборонял, что освобождал, за что получил ту-то и ту-то награду…

— Нет, а вот интересно, а, где он там в Будапеште…— говорил худой.

— Да прямо, думаешь, так вот и в одной роте с тобой, — отвечал скептически все тот же, что говорил ему об этом и давеча.

— Ну, нет так нет, а вдруг! — говорил худой. — Выйдет сейчас — спрошу. Интересно же. А вдруг! Знаешь, какие совпадения бывают? Ой-е-ей, какие бывают, закачаешься! Отец с сыном в окопе встречались, сам свидетелем был, не был бы — ни за что не поверил!..

Дверь комнаты распахнулась, и в коридор вышел Владимир Матвеевич. Лицо у него было тяжело налито свинцово-черной кровью.

— Ну чего? Что? Как там? — враз заспрашивали его, и худой поднялся ему навстречу с едва удерживаемым на языке вопросом.

— А-а, мать! — не глядя ни на кого, ненавистно сказал Владимир Матвеевич, закрывая за собой дверь ударом ноги. — Молокососы драные! Им бы такого!., С тридцать девятого по сорок пятый, а не положено!..

Он пошел по корндору, надев на ходу шапку и сунув руки в карманы своего милицейского полушубка, и разом после этих его слов возникла тишина, только смотрели ошеломленно ему вслед, и худой тоже так ничего и нс сказал, попятился, нашарил рукой стул и сел.

Дверь комнаты снова открылась.

Все, один за другим, повернули теперь головы в ее сторону. На пороге, держась одной рукой за ручку, вторую уперев в косяк, стоял молодой, лет тридцати пяти, не больше, гладко выбритый, с тугим лоснистым валиком жира под коротким подбородком, с пасмурно-недовольнымн серыми глазами майор.

— Чего не заходит никто? — спросил он. — Или что, не ко мне? Сидевший первым у двери вскочил и готовно обдернул пальто за лацканы. — Как не к вам? К вам! К вам! — зашумели все. И Евлампьев тоже сказал: — К вам направили…