Я начинаю сомневаться в существовании Эдвина Ко…

Послесловие автора. Эта история – чистый вымысел. Эдвин Кобальт – плод моего воображения, потому что, как вы можете убедиться, существование самой рукописи опровергает теорему, на которой она основана. «Способность к разрушению» обладает обратной силой. Когда Сюзан исчезла, исчезли ее вещи, одежда и все, тесно связанное с ней. Естественно, если Сюзан Кобальт никогда не было, в этом мире нет места для ее сумочки или предметов одежды.

Аналогично, если бы Эдвин Кобальт исчез, в этом мире не могло быть и рукописи, написанной им, то есть человеком, которого никогда не существовало.

Тот факт, что я недавно переехал в квартиру рядом с Центральным парком, которая, как заверил меня управляющий, пустовала в течение некоторого времени, является чистым совпадением. Совершенно невероятным было бы предположение, что Эдвин Кобальт действительно жил здесь и что управляющий просто забыл его. Также нелепо было бы предполагать, что мои воспоминания о том, как я сам написал это рассказ, – всего лишь самообман.

Это я, Ноэл Гарднер[39], а не Эдвин Кобальт, которого нет и никогда не было, написал этот рассказ.

Наверное.

Точка соприкосновения

Точка соприкосновения

Если вдуматься, я с самого начала действовал вполне логично. Только раз потерял голову и втолкнул дядюшку Пенцера в сейф, но тогда я был вне себя, да и кто бы не взъярился на моем месте? Сами судите: я выпускник Кембриджа, отличный теннисист, в автогонках обставлю кого угодно и танцором считаюсь прирожденным. Жизненных тягот никогда не испытывал, работать нужды не было: дядюшка Пенцер содержал меня, как и других родственников, – а почему бы и нет, если денег у него хватало?

Все-таки я жалею, что запер его в сейфе, но винить меня особо не за что. Те, кто упорно строит из себя восторженных персонажей «Замка Отранто» или «Франкенштейна», сами, скажу я вам, напрашиваются на неприятности.

Наш Гракен-Хаус всегда считался местом нехорошим: тут вам и потайная комната, и стоны по ночам, и даже, говорят, призрачная дама в белом накануне Иванова дня. Впрочем, сам я, хоть и заезжал частенько, ничего этакого не замечал, если не считать гракенов. Странные твари – не живые, конечно, а резные фигурки из бронзы на каминных полках и деревянные на перилах лестниц. Уродливая помесь льва со змеей и черт знает с чем еще. Особняк принадлежит нашему семейству уже много поколений, так что, скорее всего, в честь этих гракенов и назван.

Вообще-то, от семьи теперь мало что осталось: кроме нас с дядюшкой, лишь его младший брат Леонардо с сыном Томом. Однако все деньги принадлежали Пенцеру, который наотрез отказывался умирать, хотя на смертном одре леживал не раз. Отвратительная привычка тяжело болеть, а затем вдруг чудом выздоравливать. Сами понимаете мое к нему отношение, тут любой из себя выйдет. Не скажу за Тома с отцом, – может, они к дядюшке относились получше, но меня точно ненавидели, ведь я должен был унаследовать львиную долю состояния. Я их тоже не слишком обожал, так что мы были в расчете.