Щапов прислонился к косяку, щурился обрадованно. Сзади его подталкивали дружки, лезли, мокрые, на огонь и на тепло. Хозяин хромая подошел к столу и вытащил из карманов две бутылки водки. Двое вышли на свет, покладистые насчет выпить и уже пьяные. Верзила ударился о притолоку, почесал мокрое темя.

— Морской привет и даже глубже! — раскланялся Щапов, выходя на середину комнаты. — Эт-ты, брат ты мой, не разошлись в море коробки!

С мокрой одежды на пол сыпались капли. Чавкали сапоги. Двое приятелей Щапова прошли от порога, сели, бухнули ногами, качнулись на табуретках.

Микешина с остановившимися глазами замерла у перегородки, руки зябко сложила на груди. Платок съехал на затылок, глаза как будто вправились в темные круги.

— Вот судьба-то скрутила нас, доктор! В рулон скрутила, — Щапов улыбался, приплясывал, то отходил подальше, вроде рассматривал гостя, то приближался — обдавал перегаром. — Ты как гербовая бумажка в рулоне-то, а я — на гальюнный расход. Шары?

Он схватил Сашу за руку и потянул к столу. Глушко спокойно высвободился, подошел. За столом уже задымили двое, уже развернули свертки с салом и огурцами.

— Гребуешь? — спросил тот, что поменьше, глядя на Глушко жидкими глазами.

— Бросьте папиросы! — приказал Глушко. — Ребенок в доме.

Оба помедлили, но, разобрав, что к чему, примяли цигарки прямо на столе.

Игнат разлил в четыре стакана.

— Бискай! Устрица пустыни! Втяни, доктор, вовнутрь, и все преобразуется.

— Сволочь! — крикнула Микешина.

Игнат и головы не повернул, приговаривал:

— Зачихачил ты меня, доктор, А я вот добрый, выпить тебя уговариваю. Или за бригаду этого труда борешься? Вымпел хочешь заработать? Шары! Вам вымпел, а я выпил…

Качнувшись, он по-бычьи пригнул голову. Покрасневшие его глаза уставились в одну точку. Щапов запел:

Глотнул полстакана, поискал руками скамейку, осел задом. Глушко, бросив взгляд на Микешину, повернулся и пошел к двери. Говорить со Щаповым не было никакого смысла. Саша злился на самого себя за то, что, поддавшись педагогическим увещеваниям, он перестал ездить по вокзалам и набивать руку на скулах подонков. «Не встречал я нигде некрасивых людей…» Черт, как тут не выругаться интеллигентному человеку!

Сзади хлопнул по столу Щапов. Саша обернулся на пороге. Верзила встал, придерживая руки в карманах, — немного выше Глушко, сухой и сутулый, голова на длинной шее ходит, прицеливается. Второй, поменьше, выкрикивал ругательства.

— Сестру мою зачихачил?! — страшно закричал Щапов. — Деток по миру пустил! И меня в дело хошь вшить?