Соседи отмечали день рождения. Голоса за стеной то сгущались до гула, то распадались на выкрики. Магнитофон тянул эстрадную ленту, двигали стульями, невозможно запевали муторные песни, не выдержав тоски, вдогонку недопетому куплету пускали веселого разбитного петуха.

— Мамочка, — зашептала она, и очки у нее сбились, и она их сняла, чтобы уткнуться в мягкое шерстяное плечо мамы. — Ты стала мне мамой…

Горела настольная лампа, отбрасывая тени на лицо Аллы, а Дарья Петровна дрожащей рукой стирала эти тени, а разглядев, улыбалась, глотала слезы.

кто-то одолел за стеной пьяный хаос, и пошел запальчивый тенор под смех и рукоплескания.

— Взяла я тебя у Микешиных тогда… Они старики, им тяжело. И поехала с тобой в поезде. А ты такая кроха! Показываю тебе на речку, на лес, а ты смеешься. Сразу твой характер был наружу.

— А я как будто помню — вот странно!

— А в вагоне, как нарочно, случай такой произошел. Разговорилась я с одной девушкой, и она мне рассказала, что двадцать лет прожила с женщиной и считала ее своей мамой, а вот теперь едет к настоящей, а к той, что назвалась, у нее уже ничего-ничего нет, одна благодарность…

— И что же? — спросила Алла, вытирая мокрое улыбающееся лицо.

— Я и проплакала над тобой, пока люди не заметили. Ты спишь и улыбаешься во сне, а я плачу.

— Я не хочу знать об этой Микешиной…

— У меня есть письма твоего отца. Пусть сам расскажет.

— Бедная моя мамочка! Давай готовить ужин, Саша скоро должен прийти.