Ингрид лизнула ей запястье на последнем слоге пятницы.
– В пятницу! Отлично! – решила Беттина.
И тут (как глупо) на нее накатил мандраж, как будто уже была пятница и она ехала в поезде. Она почувствовала себя освобожденной и в полнейшем ужасе.
Чтобы отвлечься, она стала выхватывать из шкафчика коробки, пакеты, банки.
– Что ты собираешься делать со всем этим? – спросила мама.
Беттина обернулась.
– Давно тебя не было! – пробормотала она. – Ты всегда появляешься, когда тебя уже не ждешь.
На Люси Верделен были желтый непромокаемый плащ, в котором она походила на моряка из детских книжек с картинками, и высокие зеленые резиновые сапоги. Она взяла на руки Ингрид и, взлетев к потолку, села на край буфета. Провела пальцем по лепнине, показала его дочери:
– Хозяйки вы неважные. Сколько пыли.
– Справляемся как можем. Ты могла бы не умирать. А папа не с тобой?
– Он читает лекцию о загрязнении окружающей среды в аду. Хочет подать хартию в защиту прав грешников.
– Папа всегда думает о других, – сказала Беттина с нежностью.
Мама наклонилась, потянула за полы плаща, разглаживая складки, и погладила Ингрид, болтая ногами.
– Я ошибаюсь или ты делаешь мой знаменитый торт, который не надо печь?
– Твой «Наполеон» из рассыпчатого печенья,
Беттина раскрошила пачку печенья, смешала с маслом и мягким сыром. Взглядом поискала одобрения мамы, которая наблюдала за ней с буфета, свесив ноги. Ингрид тоже смотрела очень внимательно.
– А… дальше? – спросила Беттина.
Она отметила, что мама уже не в плаще, а в своем синем миткалевом фартуке. Такой у нее был посмертный дар. Она могла переодеться в одну секунду.
Люси Верделен спрыгнула с буфета и грациозно, на манер Мэри Поппинс, приземлилась на цыпочки (резиновые сапоги превратились в балетки на ремешках).