Не будет больше кускуса по субботам. Ни киша имени Моцарта. Ни дней рождения, Хеллоуина, Рождества вместе.

Мне хочется плакать. Я очень люблю Базиля. Он славный. Правда, такой славный.

И все-таки я открою тебе один секрет, настоящий секрет, ты единственная, кому я могу это сказать. Будь я на месте Шарли, поступила бы точно так же. Без малейших сомнений я влюбилась бы в Танкреда.

– Конец подготовительной фазы, – произнес месье Кол Мой своим тонким голосом. – Переходим к нейтрализации?

– В какой последовательности? – спросила Женевьева.

– Эффективно, к примеру.

– Кулак, кулак, нога? – сказала она, подкрепляя слова делом. – Или кулак, нога, кулак? Или еще нога, нога, кулак? Или, наконец, нога, кулак, нога?..

Она буквально летала над ковром: рывок, хук, заслон… мешок с песком ходил ходуном от ударов.

– Ты сегодня дикая кобылица, – пробормотал месье Кол Мой.

– Я готова проглотить землю сырьем.

– Нелады с сестрами?

– С сестрой.

– Лекарство – хороший сеанс с паосом.

Он принес паос, четырехугольную кожаную подушку. Женевьева прицелилась, полузакрыв глаза, подняв кулаки к лицу.

Она представила себе, что вот эти царапины на коже – брови Шарли. А вон то пятнышко – ее нос. Эта кожаная складка – рот. Вот так. Лицо старшей сестры целиком.

Ее кулак влетел в него сокрушительным апперкотом. Месье Кол Мой за подушкой издал негромкое «упс», но устоял на ногах.

– Я не кобылица, – проворчала она. – Я тигр, который съел кобылицу!