Ее отсутствие, возможно (но не наверняка), объясняло, почему сегодня Женевьеве было дьявольски трудно собрать все племя вокруг стола за обедом. Или почему под конец этого сумасшедшего обеда Дезире обнаружила, что жует шнурки от ботинок, которые Гарри искусно смешал с макаронами. Или почему Энид вдруг схватила руками свое свиное ребрышко и, наставив кость, как револьвер, на Гортензию, завопила:

– Ешь! Ешь, говорю тебе, оно жирное!

И швырнула упомянутое ребрышко на другой конец кухни, к великой радости кошек.

Беттина ушла из-за стола, чувствуя себя немного виноватой, что бросает Женевьеву в этом хаосе. Но у нее были дела. Поезд через час. А надо еще собраться.

Она закрылась в своей комнате, где было так восхитительно спокойно после всего этого бардака Распахнула окно, вдохнула полной грудью океан. На поверхности плавали островки пены, как будто кто-то взбивал там яичные белки. Оконный проем, казалось, был погружен в стакан с водой, куда капнули молока.

Когда Беттина закрыла окно, в комнате была мама.

– Не копайся, – сказала она, – а то опоздаешь на поезд.

На Люси Верделен были длинный коричневый клеенчатый фартук и резиновые сабо, в которых она всегда садовничала.

– Я еду, – пробормотала Беттина.

– Наконец-то решилась. Долго же ты тянула.

– Я ждала подходящего момента.

– Мммм. Казалось скорее, что ты его оттягивала.

– Ты права. Мне страшно.

– А кому бы не было страшно? Я и пришла тебя подбодрить.

Она достала из фартука горсть вишен и протянула их дочери.

– Держи. Очень вкусные.

– Они совсем не по сезону.

– А там – да. Там мы вас немного опережаем.

Беттина покачала головой.

– Спасибо, но мне надо собираться. Ты сама сказала, чтобы я не копалась.